Книга DARKER. Твари и хвори, страница 46 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Ну и мразь ты, – харкнул напоследок ему на куртку Гоша, уходя.

А Саша утирал кровь из носа и тихо хихикал.

До конца учебы относились к нему настороженно. Саша же больше старался не шутить – когда очень хотелось, пребольно кусал себя за руку, представляя фотку из новости о гибели родителей. На секунду отпускало, но затем вспоминалась шутка усатого мужика, и смех – нервозный, клокочущий – пробивался из груди вверх по горлу. Тогда он, стиснув зубы, отпрашивался в туалет и там хихикал, размазывая по лицу проступившие слезы.

Единственный школьный друг, Лева, тихий очкарик, отвернулся от него уже в одиннадцатом классе. Левины родители разводились, и в один вечер на Сашу накатило – он, давясь от смеха, выдал:

— Брак – это же, типа, ключ от семьи, да? По ходу, вам… Вам дали разводной? – и согнулся от хохота.

В глазах у Левы что-то потускнело, и он, не попрощавшись, пошел домой. Саша потом извинялся, но дружбу вернуть уже не вышло.

В универе он продержался ровно до второго семестра. Прогуливал пары, так как поводов для шуток стало слишком много, запил, а на семинаре по немецкому закричал на всю аудиторию толстой преподше, не сдержавшись:

— А Берлинская стена рухнула, потому что вы рядом упали, да?

По рядам прошлись робкие смешки, но колющих взглядов было несравнимо больше. Преподавательница хищно зыркнула – и просто выставила его за дверь.

Сессию закрыть не получилось. Ни с первой попытки, ни со второй, ни с комиссией. Кроме немецкого хвосты были и по другим предметам – и преподы, почти не видевшие Сашу на своих парах, не шли на контакт. Уже в июне он забрал документы и купил билет на поезд до родного города.

Жизнь рассыпалась на кусочки, даже не успев собраться в одно целое. Шутить хотелось все меньше – но без очень тупых шуток было бы еще хуже.

Бабушка выглядела совсем неважно. Сморщенная, как курага, она расспрашивала про учебу – признаваться, что отчислили, Саша не хотел – и все твердила себе под нос имена родителей. Спустя неделю после его возвращения она слегла совсем и уже на следующий день умерла.

На похоронах помимо Саши был малознакомый дядька по чьей-то линии. После кладбища, сидя в маленькой кафешке, он хряпнул очередные сорок грамм за упокой, занюхал чесночной гренкой, выдал хмельное:

— Хорошая была женщина. Ну, мир прахом.

А к горлу Саши снова подкатила смесь из алкоголя, тоски и неуместного юмора. Он попытался сдержаться – но все-таки выпалил:

— Она говорила всегда, что все пройдет. Вот и давление того… Прошло.

И он уткнулся в кулак, вздрагивая.

Дядька напротив посмотрел на него как на сумасшедшего и, кинув на стол смятые купюры, вышел из заведения.

Подошла грузная официантка с хамоватым лицом, принесла картошку фри в обертке из газеты.

— Уже уходите?

— А? – Саша успокоился, зыркнул на улицу – дяди и след простыл. – Н-нет-нет. Посижу еще.

И начал уплетать картошку, пытаясь протрезветь. На глаза попалась промасленная бумага. Показались знакомыми размашистые символы. Он вывалил картошку на тарелку, развернул лист – газетой оказался тот самый «Красно-Ноябрьский вестник». Удивляясь, что его еще выпускают, Саша машинально прошелся взглядом по слипшимся жирным строчкам, увидел знакомый смайлик, хихикнул. Просмотрел шутки и анекдоты – те были сплошь какие-то беззубые.