Онлайн книга «DARKER. Твари и хвори»
|
Электричка встала, открылись двери, и мохнатый поршень выдавил нас из вагона, как из шприца. Мга. Это была Мга. * * * Оказалось, что в Невдубстрой сегодня других электричек нет, а последняя обратно в Питер на 22:16. Времени много. Мы вышли с больного, облезлого вокзала на пустое асфальтированное место. Собака залаяла вдалеке, за ней другая, Бабуля лениво им ответила. Возле заколоченного шашлычного ларька торчал стол. Мы встали вокруг него и продолжили пить. Я уже не понимал зачем. Я видел четырех лего-людей, чьи руки двигались только вверх и вниз, а кисти сгибались для одного – держать стакан. Эти люди были мы. Кто-то играл нами, и Мга сгущалась вокруг. Вот напротив открывает рот Комаров, говорит, но я не понимаю. Может, пересказывает то, что на ухо нажужжал ему комариный нимб. Вот Комарова стошнило на себя. Вот Зелибоба шлепает Зелибабу по заднице, а та хохочет, довольная, и все поправляет в зеркальце лохматую неухоженность на голове. Вот Комаров снова говорит и говорит, и не перебить ни его, ни его запах. Надо идти в Невдубстрой пешком, как Джонни Уокер. Поздно идти. Отрава закончилась, Зелибоба подмигнул и достал из внутренних карманов пиджака две чекушки. Господи, помилуй мя, бо сгину во Мге. Чекушка, чекушка, сколько мне осталось жить? И тишина – жуть. Разлили и выпили. Баба отошла на три шага и уселась посреди асфальтовой пустоты. Из-под задранной юбки, как луна из-за облака, заулыбалась нам барыня-жопа. Баба проливалась, оборачивалась и с хитрой улыбкой смотрела, смотрим ли мы. Разлили и выпили. Темнело, реальность отступала. К столику подошла местная рыжая собака и молча уселась рядом с Бабулей. Обе просительно посмотрели на меня, почему-то на меня, у меня же, кроме водки и тревоги, ничего. Чего? Предплечье укололо что-то твердое, острое, разглядел – шляпка гвоздя в столе. — Эй! Уснул? — Давай! Налито! Мне? Дернулся и поцарапал руку. Длинная полоска на предплечье набухла темно-красным. Кожа не удержалась, разошлась. Капля крови скопилась на локте и упала в пыль. Собаки обрадовались. Бабуля лизнула царапину, но я отдернул. Почему темнеет, если ночи белые? Царапина продолжала раскрываться. Показались мышцы, кость, кожа сама сползала с руки, за ней мясо, мое личное мясо, и где же тогда кровь? Бабуля вскочила на задние лапы, передними уперлась в стол, стала хватать расползающиеся с руки мышцы, обхаживать своим коровьим языком мою белую с голубым отливом кость, дождалась. Я схватил руку другой, спрятал под футболку и закричал. — Да не бойся ты! Гля-а-а, Бабулю боится! – засмеялся Зилибоба. – Говорил же: она добрая, не укусит! Больно не было. И с рукой все в порядке, рассмотрел: ни мяса, ни кости – только царапина. И Бабуля сидела спокойно. Ничего не произошло. Не было ничего. Разлили и выпили. Баба все смеялась, пока вдруг не принялась часто сглатывать. Задергалась, отошла на пару шагов, и ее стошнило. Тошнило долго, внутри что-то глухо урчало, из нее обильно хлестало, лицо раскраснелось. Когда казалось, что уже все, она начала задыхаться. И без того красное лицо налилось темной кровью, опухло, баба закряхтела, схватилась за горло. Я не знал, что делать, подошел и стал колотить по спине. Горло ее раздулось, потом щеки, и баба выплюнула комок слизи, он повис над асфальтом на какой-то кишке. Комок шевелился. У него были маленькие ручки, ножки, голова с половину тела. Зародыш, даже не младенец. Болтался, понятно, не на кишке, а на сизой глянцевой пуповине изо рта. |