Книга DARKER. Твари и хвори, страница 174 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Слуха нет. И голоса. Перед людьми неловко. Но я спою еще. Потом как-нибудь точно спою.

— Ладно. На нет и спроса нет.

Разошлись за полночь. А наутро следующего дня, воскресенья, не вышла из второй левой Евдокия Ниловна.

Керзону в этот день предстояло переезжать к Никитичне. Предыдущую неделю он провел у Нинки, где, как обычно, наслушался очередной порции анекдотов про попугаев. «Ты сверху, и я сверху», когда Нинку ночью пользовал Зубакин. «Пингвин, еб твою мать», когда его менял на следующую ночь Коля Матрос. И «Подарил Брежнев Фурцевой попугая, впердолил ей, а попугай и говорит…», когда наступала очередь Васечки.

Нинка вынесла клетку с Керзоном в коридор аккурат когда Витя Амбал с разбега высадил ногой входную дверь во вторую левую и ввалился вовнутрь. Минуту спустя Витя с Фимой и Васечкой, марая ладони в рвоте и экскрементах, вынесли из комнаты Евдокию Ниловну на руках.

— Скорую, быстрее, скорую! – причитала Фира. – Ну звоните же кто-нибудь!

Телефонный аппарат был в коммуналке один и висел на коридорной стене между третьей правой и четвертой. Веня Топор метнулся, сорвал трубку, татуированными пальцами набрал 03.

— Колокольная, восемнадцать! – сипел в трубку Веня. – Быстро! Шевелитесь, лепилы гребаные! Матушка помирает, век воли не видать!

Евдокию Ниловну было не узнать. Лицо у нее посинело, дыхание с хрипом прорывалось сквозь судорожно сжатые дряблые старушечьи губы. Потеки рвоты заливали ветхую, задравшуюся до пупа ночнушку. Фекалии растеклись по тощим венозным ногам.

— В Мечникова везите, в Мечникова! – суетилась Фира, пока санитары вывозили Евдокию Ниловну на каталке. – Я с вами, я там работаю! В Мечникова, я сказала, к Рувиму Ароновичу!

Ночевать она не пришла, а появилась лишь наутро понедельника, изможденная, зареванная.

— Отмучилась, – сказала с порога высыпавшим в коридор соседям. – Рувим Аронович приехал, сам. Оперировал весь день и ночью. Не смог, не спас.

В среду Евдокию Ниловну отпели в Тихвинской церкви на Лиговке и отвезли на Волковское. На восточный участок, где вот уже два с лишним века хоронили православных священников. Рядом с отцом Елизарием закопали.

На девятый день на кухне собрались помянуть, как в январе бабу Нюру.

— Зачастила что-то к нам костлявая, – хмуро сказал, опрокинув стопку, Веня Топор. – Год, считай, только начался, а дважды уже погостила.

— Трижды, – уточнил Михаил Иосифович. – Еще Мордехай.

— Да, верно. Как бы ее, суку позорную, не привадить.

Патологоанатом на вскрытии поставил диагноз: полиорганное поражение, включая гастроэнтерит, артериальную гипотонию и цирроз печени. Точную причину поражения выяснить не удалось, и смерть Евдокии Ниловны списали на старость. Выяснить мог бы специалист, догадайся он исследовать осадок в стопке, из которой в День армии и флота покойная выпивала. Миколог легко распознал бы экстракт бледной поганки. Но микологов, как и орнитологов, в коммуналке на Колокольной отродясь не водилось.

* * *

Неделя, которую Керзон провел в первой правой, стала самой скверной в его долгой, перешагнувшей уже рубеж девятого десятилетия жизни. Даже годы ленинградской блокады, когда перед клювом маячила реальная перспектива угодить в суповую кастрюлю, были не столь отвратительны.

Керзон всем существом чуял угрозу и опасность, которые витали в воздухе некогда опрятной, ни соринки, ни пылинки, а ныне заваленной чемоданами, баулами и тюками крошечной комнатушки. Угроза была неотвратимой, а опасность – смертельной. Они были во всем. И в извлеченном из чемоданов с баулами пестром импортном тряпье. И в выуженных оттуда же целлофановых упаковках с капроновыми изделиями внутри. И в стопках перетянутых клейкой лентой прямоугольных предметов. И в пузырьках, флакончиках, тюбиках с порошками и жидкостями всех цветов и оттенков. И наконец, в самой обитательнице.