Книга DARKER. Твари и хвори, страница 151 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— За мою историю. Все хотят послушать Белого Вешателя.

— Почему вешателя?

Петр отправил в рот ложку горячего супа и чуть не поперхнулся. Он вдруг вспомнил. Через густую атмосферу бара, сладковатый запах пота, мочи, одеколона, поверх хриплых голосов и визгливых стонов, сквозь все это экзотическое насыщенное великолепие вдруг отчетливо проступило бескрайнее белое поле с островком березовой рощи, и испуганный храп лошадей, и совсем другой штабс-капитан Рыбников – моложе, злее, вот он машет смычком и кричит: «Вешай!» Тянется вдоль берез вереница виселиц. Болтающиеся тела, судороги, скулеж умирающих, и над всем этим визгливый вой. Палач со скрипкой – так его звали. Вешатель.

Рыбников с интересом прочитал на лице товарища разыгравшуюся трагедию воспоминаний.

— Было дело, да, – сказал он и допил свой стакан единым махом.

Петр последовал его примеру. Ром прокатился по горлу и ухнул бомбой в желудке.

— Хух! – выдохнул Петр.

— А я привык, – грустно сказал Рыбников.

Они помолчали.

— А до меня дошли слухи, что Оля Земская умерла, – вдруг сказал Рыбников.

«Можно и так сказать», – подумал Петр. И ответил:

— Сейчас слухи доходят быстрее, чем пароходы. Я видел ее месяц назад.

Петр тогда занял у нервной, с дрожащими от кокаина пальцами бывшей балерины деньги на поездку в Америку.

— И Хлусевич умер, – думая о своем, добавил Рыбников. – Эмиграция – это смерть, Петенька. Мы все ходячие мертвецы.

Черные змеи вдруг обвили Рыбникова за плечи. Одна по-хозяйски заползла под пиджак и рубашку. Рыбников замер, как кролик, и на лице его растеклась улыбка ребенка.

— Познакомься, кстати. Это Кондо.

Гибкая негритянка опустилась на соседний стул – голоногая, голорукая, с влажными губами и огромными маслинами глаз. Она была дьявольски красива, эта Кондо. Рыбников подмигнул.

— Что с твоей рукой? – спросила она по-французски у Петра.

— Война.

Кондо положила свою руку на его и провела пальцем по вздутой коже, обрубку пальца. Петр потянулся за своей перчаткой, но Кондо схватила ее первой и бросила в зал. Рыбников смотрел на эту пантомиму и улыбался, а потом подмигнул: привыкай.

Бар постепенно наполнялся людьми. Гомон, стук башмаков, смех. Загрустил контрабас на сцене-подиуме. Взвизгнула труба и тут же погасла.

На столе вдруг оказался пошарпанный футляр. Рыбников бережно извлек оттуда скрипку, аккуратно отер корпус рукавом.

— Что же ты им играешь? – спросил Петр.

Рыбников не ответил. Он прошелся по струнам, подтянул колки, постучал ногтем, прислушался. Черты его лица заострились, появилась некрасивая ухмылка.

— А знаешь, Петруша, если вешать человека на рояльной струне, то процесс будет мучительно долгим, – сказал Рыбников. – Естественно, мучительно долгим не для всех.

— Перестань, – попросил Петр и, чтобы отвлечь товарища, нарочито весело спросил: – Как тебе эмиграция все-таки, а? Можно приспособиться?

Рыбников зло глянул исподлобья:

— Никогда. – А поднимаясь, добавил: – Приспособиться, наверное, можно, но привыкнуть и смириться – никогда. Потому что… потому что если ты привык, то это уже не ты.

Рыбников легко влился в круговерть из людей, то тут, то там мелькал его костюм, потом завизжала скрипка, и окружающее вдруг распалось на осколки. Черные потные лица, васильковые глаза навыкате, снежное поле, табачный дым, бутылки, бабочка на толстой шее трубача, вееры, задранные платья, начищенные до блеска ботинки, улыбки, оскалы зубов, опрокинутые стулья.