Книга Кровавые легенды. Русь, страница 24 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

— Разное, – отмахнулась Надя. – То одно, то другое.

— У вас есть муж? Дети?

— Вот теперь точно неуместно. Но нет. Бобылем, как говорится, живу. А у вас? Ну, то есть я читала, конечно, но не понимаю, сейчас вы как? В отношениях?

Моренко почему-то рассмеялся.

— В моем-то положении? Нет, тоже бобылем. Мне, милая моя, нельзя.

— Что нельзя? Жениться?

— Ага. Образно выражаясь. Есть, скажем так, моментики.

— Я не понимаю. Возраст? Контракт какой-то?

— Хотите мороженого? – Моренко бросился к ближайшему киоску, купил два рожка клубничного мороженого и два стаканчика холодного кваса. Долго возился с мелочью. – Вчера вы мне, а сегодня я вам. Услуга за услугу. В моем детстве тут тоже торговали чем-то. Семечки точно были, сигареты. Вон там стояли такие здоровенные аппараты с газировкой. Подходишь, кидаешь монетку, и в граненый стакан наливается шипучка. В сто раз вкуснее настоящей. И еще можно было спуститься прямо к реке, сесть на траву, лузгать семечки и смотреть на воду. Тишина. В тишине мысли спокойнее. И думать приятнее. Когда я сидел вот так на берегу, мелодии придумывались сами собой. Те самые, первые.

Они шли по набережной, и Моренко торопливо, с детским задором рассказывал о своем детстве в Бореево. Со вчерашнего дня он стал заметно веселее, воспоминания наполнились теплотой. Надя узнала о том, что в Бореево было всего две школы, причем одна – для детей из разных ближайших деревень. Их привозили на автобусах по утрам и увозили после обеда. Деревенские дети казались Моренко неграмотными чумазыми дикарями, и он с одноклассниками кидал им хлеб, как голубям. За это потом получил нагоняй от матери, а еще позже, классе в седьмом, влюбился в деревенскую дикарку Валентину и слонялся за ней целый год, добиваясь признания. Валентина походила на русалку, с большими зелеными глазищами – вот как у вас, Надя, – и пленила почти всех парней в двух школах. Но в итоге она выбрала мускулистого Кольку из десятого. Он стал бандитом и увез Валентину в Москву.

Рассказав штук пять историй про школу и юность, Моренко внезапно замолчал и погрузился в свои мысли, улыбаясь чему-то внутреннему. Как раз дошли до спуска к фестивальной площади. Заборы частично убрали, но пройти все равно было нельзя. На высоких металлических конструкциях трепетали растянутые транспаранты: «Волга – мать России» и «Бореево – сто лет на волне народной песни». Вдалеке была видна сцена, торчали арматуры и прутья, на которые работники натягивали плотное брезентовое полотно синего цвета.

— Знаете, вон там, за баррикадами фестиваля, если дойти до порога реки и продраться сквозь рогоз, можно выйти на мель и перебраться на другую сторону Волги, – сказал Моренко. – Мы постоянно туда бегали школьниками. Другая сторона реки – это как другой мир. Там все незнакомое, иное. Хотите сходить со мной?

— Куда? – Надя не сразу сообразила.

— На другую сторону. Переберемся на планету Земля-2, подальше от людей и чудовищ. – Во взгляде Моренко снова, как ночью, зародилось что-то едва уловимое, безумное. Он добавил: – К черту все. Ну должна же быть у человека попытка к бегству. Когда уже ничего не жалко, да? Угрожают, угрожают, но что они мне еще сделают?

— Кто? Кто сделает? Вы о чем?

— Неважно. Идемте? Хотя нет, вам лучше отказаться. Вам-то бежать незачем.