Книга Город звериного стиля, страница 45 – Ольга Апреликова

Да и вообще голова кругом. Егоша эта. Вдруг опять в Дольку вселится? Или в любую из девчонок, только им улыбнись? Из-за нее, черной, то видимой, то невидимой твари, которая мерещилась везде, Мур будто жил в дополненной реальности непрерывно – аж подташнивало. Как починить мир обратно? Как избавиться от этого существа? И что, Егоша действительно может залезть внутрь человека, забрать его тело себе? Или она людьми кормится? А если снова вселится в Дольку? Долька сейчас беззащитная какая-то. Или влезет в кого-то из ребят? В деда?

Да что этой Егоше надо от них, Мурашей, вообще?

Февраль тут был безнадежно ледяной, обмерзлый, пасмурный. Низкое небо, солнца нет, под ногами кайнозойские слои черного, серого и снова черного льда, припудренного снежной крупой. Мур спешил, поскальзываясь, а со стороны домов, стелясь по стенам, витринам, заборам, стволам деревьев, по обледеневшим, твердым как камень сугробам его сопровождала Егоша. Куда б он ни пошел, она – следом, на расстоянии броска. Чаще всего она была невидима, так, облако инея или тумана. Или просто влажное пятно на стене. Когда Мур бывал один, могла и показаться: черным клубком, катящимся в тенях и исчезающим на свету. К ночи она, по-хозяйски разгуливая по опустевшему Разгуляю, разрасталась до крупной собаки или даже зверя куда больше. Как посмотришь перед сном в окно, так вот она – высунет морду из опрокинутой бочки, вмерзшей в снег возле стены депо, и уставится. Морда неподвижная, как маска. Глаз не видно, а мороз по коже. И в школьном подвале, в яме, точно была она. Черная и мохнатая. За столько лет, пока сначала дед, а потом отец в этой школе учились, она уж там, пока их караулила, обжиться успела, нор накопать. Выучила, небось, что «жи-ши пиши с и». Образованная теперь… Зачем она их всех караулит? Что ей надо-то? Может, вот эту пряжку седьмого века, на которой вроде как она и есть? Что ей надо вообще от людей, если она такая вековая? Дед сказал, она людей ненавидит, – так и шла бы куда хочет, целый Урал вокруг… Речек мало, что ли?

Временами ее присутствие, особенно в сумерках на улице, сводило с ума. Как заметишь – так будто глыбы ледяные в животе проворачиваются и ноги немеют. Даже в школе он всегда помнил, что глубоко внизу, под всеми перекрытиями, она лежит под гниющими партами в логове своем, в сыром мертвом грунте и дремлет, прислушиваясь к голосам учителей и детскому гвалту на переменах. Дергает ухом, когда тишину раздирает звонок. И выжидает чего-то.

Конечно, каждый урок или лекция в университете выметали мысли о Егоше из головы, как сор. Потому Мур и не пропускал ни часа из этой гарантированной на все шесть-семь уроков или пары лекций безопасности этого нормального мира. Но когда он, собравшись с духом, выходил из школы или из корпуса Университета и смотрел, как в сумраке зажигаются рыжие фонари, то очень хотел вернуть такое понимание жизни, в котором нет никаких Егош, горных девок и Белых Спелеологов.

Потому что жизнь здесь, в странном городе, в доме деда на краю лога, всегда рядом с никому не видимой черной зверюгой, выламывалась из школьной логики с треском. Костей, деревьев, хрустом крошащихся каменных останцев – не разобрать. Но тут возможно все. Звериный стиль жизни. Как будто во что веришь, то и будет. Он остановился у светофора и посмотрел на черную тень – та тоже остановилась и посмотрела на него. Фольклор? Ага. Как же.