Книга Функция: вы, страница 295 – Юлия Домна

На кухне нежно-молочный отсвет пробивался сквозь штору. Ольга сидела к утру спиной. Ее засвеченное ноутбуком лицо покрывали бугристые тени. Сквозь минорное гудение холодильника проскрипывало колесико мыши. Я молча прошел, налил стакан воды. Ольга что-то ожесточенно скроллила. Мельком взглянув на экран, я увидел ленту фотографий, несущихся снизу вверх на астрономической скорости. Недели, месяцы чужой жизни.

Я тихо окликнул ее. Мышка замолчала. Потом заскрипела с удвоенной силой, размазывая по экрану цвета, лица и пейзажи.

— Ты презираешь меня? – вдруг спросила она. – Только у тебя есть это право.

Я знал, что однажды это случится, и Ольга признает, что, глядя на меня, видела не только меня. Но сейчас это могло ее добить. Потому что если я и думал о ее прошлой жизни, то совсем не так, как ей хотелось бы, дабы сберечь остатки самоуважения. Жалость – тиран среди чувств.

— То, что ты сделала, было правильным, – наконец, молвил я.

Ольга прекратила скроллить:

— Я никогда себя не прощу.

На застывшей фотографии стояла девушка с серыми волосами, стянутыми в тугой узкий хвост. Вокруг было солнечно и тепло, буйствовало средиземноморское лето.

— Разве у нее не все хорошо?

— Не знаю. Аника, как и ты, много притворяется.

Подойдя поближе, я различил дату – фото было выложено больше двух лет назад. Комментарии под пестрели стикерами, смайликами и восклицательными знаками.

— Красиво, – сказал я сразу про все.

— На шестнадцать выпросила Балканы, – Ольга прокрутила дальше. – Из-за больницы он редко бывает рядом. Это научило ее торговаться.

Высокое солнце, корзины южных цветов и ослепительное море в прорезях известняковых улочек – кадры летели вверх, один краше другого. На всех фотографиях девушка была одна.

— Я не имею права сомневаться. Со мной она никогда не увидела бы мир, не поступила бы туда, куда хотела. И все же я живу чувством, что отдать ее было катастрофической ошибкой. Даже теперь, когда меня нет… Я боюсь, что эту рану ничем не заживить. Что она всегда будет гноиться брошенностью, ненужностью кому-то с первого дня жизни… Ведь она знает… Он рассказал ей.

Я был слишком измотан, чтобы снова разделяться на части, одна из которых хотела быть честной, а вторая – не причинять боль. Поэтому я сказал то, что думал:

— Так и есть. Это навсегда.

Ольга вздрогнула.

— Ты поэтому… Здесь?

Я вздохнул. Я знал, что, говоря за себя, отвечу и за девушку с фотографий тоже – просто в условном наклонении:

— Много приемных детей знают, что они приемные. А здесь только я. У твоей дочери все будет хорошо. Ты хотела для нее лучшей жизни, и ты спасла человека, который обеспечил ей эту жизнь.

Балканы закончились. Точнее, еще не начались. Кадры выцвели, и Ольга заскроллила их с таким ожесточением, будто где-то там, в самом низу ленты находилась точка входа в реальность, частью которой ей не суждено было стать.

Я посмотрел в окно, снова вернулся к экрану и только тогда, миновав взглядом Ольгино плечо, заметил, что на ней не было сережек. Сцилла с Харибдой лежали возле ноутбука, черными прищурами в стол.

— Я не хотела спасать его, – выдавила Ольга. – Я хотела спасти его жену. Она тоже была в той машине. Но Дедал не позволил. Сказал: она не нужна. Почему? Почему простая, но хорошая добрая женщина умерла, а какой-то напыщенный козел, который взял приемного ребенка, как игрушку, лишь бы жена его не доставала, оказался в сто раз важнее?