Книга Функция: вы, страница 149 – Юлия Домна

Я глубоко вздохнул.

— Мы с Ариадной знаем, что дело не только в проекте Обержина или искре. Но чтобы помочь Минотавру, мы должны знать, что происходит. Во что он ввязался? Во что ввязал вас? На какой случай у него должен быть план?

Фиц с Элизой молчали. Их умоляющие лица бередили во мне совесть поколения. Я как будто смотрел на оленят сквозь перекрестие прицела. Я не гордился мыслями, с которыми делал это.

— Хорошо. Спрошу по-другому. Откуда у Минотавра куча денег? Кто такая Р.? Почему она должна забрать вас в…

Я надеялся застать их врасплох. Это было пределом фантазий. А потому, когда близнецы, осознав услышанное, вдруг взвыли, как звери, и зажали уши ладонями, я испуганно отшатнулся.

— Ничего не говори, Иисусе! – вскрикнул Фиц. – Ничего больше не говори!

Элиза зажмурилась, упав на колени:

— Я ничего не слышу, ничего не слышу, ничего не слышу, ничего, ничего, ничего…

Их лица искажал ужас, от которого люди валились замертво. Ввинчивая пальцы в череп, Элиза принялась раскачиваться, как в каком-то шизофреническом обострении.

— Уходи! – в отчаянии завопил Фиц. – Если хочешь спасти его, уходи немедленно! И, что бы ты ни узнал, не дай нам это слышать!

Элиза завалилась на бок.

— Не слышу, не слышу, не слышу!..

Фиц рухнул рядом, припал к ней, пытаясь обнять.

— Иди! – взмолился Фиц. – Уходи! Пожалуйста!

— Но вам же, – прохрипел я, – нужна помощь… Вы…

— Прочь! – Его голос сорвался. – Только он может помочь, а ты… Оставь нас в покое.

Он склонился к Элизе, поцеловал ее в висок, каждую скрюченную фалангу пальцев, пока звериный вой не стих, превратившись в человеческий, и Элиза не отняла ладони от ушей. Придавленная агонией, она лежала и только всхлипывала, пока Фиц, больше не видя меня, разгибал ее локти, гладил волосы, вытирал слезы. Затем он тоже слег, в центре разоренной комнаты – как пес, нашедший тень, чтобы умереть.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Постоял, прислушиваясь к коридору. Сделал шаг. Припал к стене.

И только тогда зажал ладонью рот.

* * *

Снова разразился ливень. Он был такой силы, что в сравнении с ним футбольный стадион мог показаться приятным местом для медитации. В саннстране по-прежнему горел фонарик априкота, и сквозь залитое лобовое стекло черты Ариадны искажались, стекая климтовскими сусальными ручьями. Не знаю, сколько времени я стоял и смотрел на это, безразличный к тому, что меня заметят. Но когда она вышла из машины, я не чувствовал ни сырости, ни холода. Вообще уже ничего.

— Узнал?

Я кивнул.

— Все в порядке?

Я посмотрел на нее. Затем снова на саннстран. Я не знал, как сказать Ариадне: нет. Не в порядке. Много лет как нет. Я даже не верил, что оно хоть когда-то было в порядке. Что он вообще нужен, этот порядок. Что порядок подарил бы людям если не счастье, то хотя бы покой.

Я не знал, как рассказать ей, что Минотавр ввязался во что-то ужасное. Что он утянул за собой близнецов, и мои необдуманные попытки узнать правду причинили им огромную боль. Я видел, как что-то сломал. Я сделал это в полном сознании.

Я не знал, как признаться, что мне страшно. От причин, по которым он хотел взять меня в Бари. От дурного, опрокидывающего землю предчувствия, что возвращаться я должен был один. А еще – от осознания, что, если Минотавр сбежит, исчезнет или не проснется во вторник, я тоже не справлюсь. Ни с искрами. Ни с нами. И тогда Ариадна навсегда останется такой.