Книга Свидетель, страница 86 – Александр Подольский, Максим Кабир, Алексей Провоторов, и др.

И все-таки он медлил.

— Не робей, — ободрил Качур. — Ступай, тебя там уже заждались.

— Ладно, — сказал Фомин. — Бывай тогда.

И пошел по тропе, которую указал проводник.

Кто его ждет на другой стороне, Фомин не спросил.

Догадывался.

Хозяйка вся дрожит и снова плачет.

Часто плачет она сейчас. Беспокоится Тиша: вьется, вьется вокруг, топочет по кровати, перебирает толстыми лапами.

— Серёженька, вызови мне скорую!

Этот заглядывает, вносит с собой дурной луковый запах, и Тиша застывает не мигая, готовый задать стрекача: руки у этого тяжелые, а уж от ног только успевай уворачиваться.

— Что, опять? Сколько можно уже? Ты недавно из больницы.

— Серёженька… Серёжа… Бха-быхх-быхх…

Хозяйка снова издает тяжелые звуки. Тиша не вздрагивает — привык. Сидит и смотрит на всех глазами желтыми.

— Тебе надо — ты и вызывай!

— Не могу я! Знобит — пальцами не попасть. Пыталась. Кхы-кхы-быхх… И говорить тяжело.

— Задолбала уже со своими болячками! Ночь на дворе. Сначала звонить, потом ждать незнамо сколько. Ляжешь — разбудят. Нет уж, терпи до утра! Авось не помрешь.

Этот гремит на кухне посудой, двигает, булькает, снова в комнату заглядывает:

— Я — спать! Опять твой Огрызок на кровати! Даже кота воспитать не можешь!

Бурчит зло, утаскивается из комнаты.

Хозяйка дергает ручку на тумбочке рядом с кроватью. Дергает, дергает. Тумбочка старая, поскрипывает, а все не отдает ящик.

Она падает на подушку, дышит, стонет, снова: «Бха-бху-быхх…» Шепчет:

— В больницу бы… Тишенька…

Тиша рядом ластится, тычет головой в подмышку, уговаривает:

«Не надо туда хозяйка, не надо. Когда ты в прошлый раз так говорила, понаехали белые люди, чужие, вонючие. Увезли тебя, оставили меня одного с этим. Этот злой, он еды не дает, он швыряет так, что долго потом болит внутри, лижи не лижи ударенные места. Да и ты худая оттуда пришла, все отлеживаешься, мало ласкаешь Тишеньку.

Ах, как хорошо было до этого! Жили мы с тобой, милая моя, душа в душеньку, сидели вечерами смирно, добро, ты бока мои шерстяные гладила, я тебе песни пел мурлычные. И звуки эти странные ты не издавала».

Хозяйка приподнимается, снова ящик дергает. Тот выдвигается чуть, на ладошку, а хозяюшке того и надо: чтобы ладошка пролезла и шуршащие штуки оттуда достать. Хочет она белые горошинки из них выдавить и проглотить, да дрожат руки, горошинки не выскакивают.

— Серёжа… Серёжа… — слабым голосом зовет она и снова на подушку падает.

Плачет бессильно.

Тиша шершавым языком ее щеку лижет:

«Не надо нам Серёжу, не надо больницу, не надо тебе штук этих белых. Лежи моя хорошая, отдыхай, песни кошачьи слушай».

Всхлипывая, хозяйка тянет руку к шнурку от лампы. Хороший шнурок, шишка на конце железная, ее так приятно лапой бить туда-сюда. Но сейчас хозяйка дергает шишку и свет гаснет.

Заходится тяжелым душным кашлем, сплевывая в платок густое и пахнущее кровью.

Тиша в темноте мигает, ложится ей на грудь, сам теплый да меховой, лапы под шею складывает, умащивается.

— Кха-кха-быхх-бых-бых-ыхх-хе! — выдает хозяйка, трясется вся.

— Урр-мырр-мырр-мрр, — запевает Тиша.

— Кха-кха-быхх! Кха-кха-быхх! — громко звучит в ночи.

— Урр-мыр-мырр. Урр-мыр-мырр, — вибрирует в ответ.

— Гхы-гхы-бху! Кха! Кха! — Грудь у хозяйки ходуном ходит.

— Мур-урр-мур. Мыррр. — И лапами мнет под ключицей.