Книга Свидетель, страница 113 – Александр Подольский, Максим Кабир, Алексей Провоторов, и др.

— Помнишь меня? Я хочу досмотреть. Правда хочу.

Уборщица шмыгнула носом, облизнула кровь на губе. Гормональная щетина влажно поблескивала.

— Я знала, что мы встретимся. Зачем обернулся?

Не говоря больше ни слова, она жестом позвала меня за собой. Мы шли через какие-то служебные помещения и подсобки, пока не оказались в пустом кинозале торгового центра.

— Теперь они здесь, — пояснила уборщица.

Я занял место в первом ряду, там же, где сидел Женька, в котором любопытство всегда побеждало страх, — Женька, который не отводил взгляд. Я загляну в глаза чудовищ и узнаю наконец, чем на самом деле заканчиваются все страшные истории. Эти «что там было — неизвестно», «больше его никогда не видели» и «никто не знает, что случилось в ту ночь». Оставшееся за кадром городских легенд и жаждавшее воплощения нетерпеливо ворочалось на бобинах. Зажужжал кинопроектор, на экране начался отсчет.

Три… Два… Один. Я больше не отвернусь.

Я называю это место «пепельницей». А себя «окурком». Меня уже выкурили, но пара затяжек все же осталась. Я окурок из пачки Dunhill. Моя фамилия звучит как «Dunhill», только пишется по-другому. Больше сигарет не осталось. Одинокий окурок в пепельнице. Никого из семейства Данхилл больше нет. А у меня даже ничего не сломано, ни единого пореза, ни одного синяка. Я самый удачливый окурок, мать его, в этом гребаном мире.

Лечат здесь цветотерапией — исключительно серым, не пятидесяти оттенков, а одним единственным, пепельным. И водой. Обычной водой без вкуса и запаха. Видимо, на минеральную наше государство не желает раскошеливаться. Хотя «пепельница» больше смахивает на благотворительное заведение — уж больно тут у всех участливые рожи и слишком мерзкое название — «Возрождение». Вот только у меня нет стремления к саморазрушению: не бьюсь головой о стену, не плачу, не молю о священнике, не требую валиум или марихуану, или придорожную девку с триппером, даже скромный вегетарианский рацион вполне устраивает — то что-то ржаное, то что-то овсяное, раньше бы уже заржал или замычал. Я отпустил ситуацию: понимаю, исправить ничего нельзя — главное, провести в «пепельнице» май.

А вообще, зачем и почему я не спеша догораю в «пепельнице»? Другие в кабинете Главного кричат «не может быть!» или «как же так!», но я крепкий орешек, я кокос, вашу мать.

Главный у нас типа психолога, но, мне кажется, это не так, он коп, точно коп. Каждый день расспрашивает меня о той поездке и ждет, что вот-вот собьюсь в показаниях, но я кокос. Вообще-то меня зовут Джексон. И практически всегда меня переспрашивают: «Это фамилия?» Мой отец пару месяцев любил мою мать на койке, над которой висел постер с заметно побелевшим Майклом, а когда узнал, что та забеременела, свалил. Уже в роддоме мать сказала акушерке, что Джексон — единственный настоящий мужчина в ее жизни, ну и назвала меня в честь него. Вот только имя Майкл ей чем-то не угодило. Имени генетического отца я никогда не спрашивал — зачем? Звал его, как мать, гондоном. Мать вспоминала отца раз в год — на мой день рождения.

— Ты уродился вылитый он. Жаль, что этот гондон не воткнул свечки ни в один из твоих пирогов! Будь он проклят! Чтобы какая-нибудь грязная шлюха откусила ему поганый член! Господи, будь справедлив, пошли ему рак простаты!..