Книга Свидетель, страница 116 – Александр Подольский, Максим Кабир, Алексей Провоторов, и др.

Лили не всегда была толстухой. А я никогда не был красавцем (так считала моя мать, у нее высокие эстетические идеалы, да). Но, даже когда Лили стала втрое шире, я никогда не ходил налево. Лили ведь растолстела от детей. От моих детей. От наших детей. Когда я впервые привел Лили домой, чтобы познакомить с единственным членом семьи, мать отнеслась к ней холодно, подвела к последнему постеру Майкла и сказала:

— Он умер, — и это была правда. А вот после мама соврала: — Мой сын тоже замечательно поет и хочет стать юристом.

— Мне очень жаль, мэм, — ответила Лили.

Всегда ценил жену за немногословность.

Пока Лили смотрела старые постеры с немного помятым Майклом и листала семейный альбом, сидя в гостиной на диване, я помогал матери на кухне.

— Неужели на рыбзаводе никого не нашлось лучше для моего славного Джексона? — разливая лимонад, спросила она с такой открытой материнской ревностью.

— Остальные вообще китаянки, — честно признался я. — Мам, Лили хорошая, и она беременна.

— Это точно твой ребенок?

Я тогда ненавидел мать целую минуту. Это была очень-очень долгая минута. Бывает быстрая жизнь, а бывают долгие минуты.

— Тот гондон точно был моим отцом? Мам, Лили хорошая. Правда.

Потом Лили и мама поговорили о предстоящей свадьбе, о яркой жизни и неинтересной смерти настенного идола, о моей ранней плеши, о том, что Лили обязательно родит будущего юриста, а после вместе помыли посуду. В общем, подружились.

Вместо юриста Лили родила Кэтти. Потом родилась Марша. Хорошие обычные девочки с очень средними способностями. Самые лучшие в мире девочки со средними способностями. И только после родился Эрл. Первые три года сын вообще не говорил, а потом сильно заикался. Всем стало понятно, что юристов в роду Данхиллов не будет. Как-то навестили мать (мы ведь жили в разных городах), та прижала внука к груди, заставила хорошенько высморкаться в клетчатый платок и бодро сказала:

— Эрл — отличное имя для строителя! И говорить много не надо. Эй, Эрл, ты замесил раствор? Да. Эрл, это ты положил эту чудесную ровную кирпичную кладку? Да.

Мы тогда смеялись. А Эрл назло всем взял и через полгода перестал заикаться, а потом оказалось, что у нашего сына большие математические способности, и не только математические. И вообще, маленький Эрл вдруг сделался таким, таким, как солнце. Вот заходишь в комнату — и видишь только Эрла, даже если он спит. Маленький Эрл стал огромным. Моя мать говорила Эрлу так:

— Если не вырастешь знаменитым математиком, заставлю тебя стать юристом!

Девочек я любил не меньше. Просто по-другому. Это только говорят, что всех детей любят одинаково. Вранье. Как можно любить одинаково разных людей? Вот и мы с Лили любили Кэтти как старшую дочь, Маршу как младшую, а Эрла как сына. Разве мы что-то делали неправильно?..

* * *

Верзила принес стакан воды. Если за эту работу неплохо платят, я тоже буду водоносом. Я напою Генри так, что забудет Руби и вспомнит вьетнамских детишек.

— Верзила, сколько ты получаешь за эту работенку? — как бы невзначай интересуюсь.

— Я волонтер, — отвечает чувак, который не может разозлиться как следует и вырасти всем назло.

Я так и знал.

— Я бы на твоем месте сбежал с каким-нибудь бродячим цирком. Тем более у тебя уже есть отличное сценическое имя. Карлики в цирке очень нужны, прямо-таки нарасхват.