Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 80 – Ри Даль

Он закрыл и снова открыл глаза, и я приняла это за согласие.

Снять с него мокрую насквозь рубаху оказалось делом долгим — он был тяжёл, как камень, в той тяжёлой беспомощности, какая бывает у людей, выкипающих в жару. Расстегнула пуговицы, стянула один рукав, другой, повернула его боком, потом обратно. Простыня под ним была мокрая до того, что хоть отжимай. Подсунула под голову свёрнутую вдвое подушку, чтобы он лежал не плашмя, а полусидя — так легче будет дышать.

В шкафу нашла стопку чистого белья, перестелила постель. Положила рядом ещё одну стопку — на смену. Накрыла его до пояса лёгким покрывалом. По грудь оставила полу-обнажённым.

И принялась за главное.

Ванну в его квартире я никогда прежде не видала — была какая-то комнатка с глиняным кувшином и большим эмалированным тазом. К счастью, у Фёдора Михайловича стоял на печи большой медный чайник с водой, не остывший с утра. Я подлила в таз ровно столько горячей воды, чтобы получилось чуть прохладно. Намочила в этой воде две большие простыни. Отжав, обернула этими простынями его от подмышек до бёдер, плотно, в два слоя.

Метод этот, который в Европе называют по имени силезского крестьянина Винценца Присница, у нас в России мало кто знает. А зря: при сильном жаре эти холодные обёртывания умеют сбить температуру за час-другой и при этом, что важно, не ослабить больного, как ослабило бы кровопускание, к коему здесь бы непременно прибегли все остальные.

Фёдор Михайлович, едва я приложила к нему мокрое полотно, вздрогнул, выгнулся, простонал что-то непонятное. Я придержала его за плечо.

— Тише, тише, голубчик мой, тише. Я знаю, неприятно. Знаю. Сейчас полегчает.

Он простонал ещё раз и затих. Дыхание его оставалось тем же — частым, поверхностным, со свистком на вдохе, — но в самом тоне этого дыхания, я могла поклясться, уже сделалось чуть легче. Что-то отпустило в нём — на самую ничтожную малость, но отпустило.

Я опустилась на стул у изголовья. Стала ждать.

Ожидание в медицине — особое искусство. Ждать надо собранно, не отводя глаз от больного, считая минуты и постоянно прислушиваясь — не изменилось ли что? Не ухудшилось ли? Я ждала, и считала, и слушала. Через десять минут потрогала ему лоб — был тёплый, уже не так нестерпимо горяч. Через двадцать — пульс сделался ровнее. Через сорок — Фёдор Михайлович впервые с того, как я вошла, открыл глаза не в потолок, а нашёл взглядом меня.

— Наденька, — выговорил совсем слабо. — Что вы… что вы со мной творите?..

— Лечу вас, Фёдор Михайлович. Лечу. Не противьтесь. Доверьтесь мне.

— Доверяюсь, — прошептал он. — Уж кому, кому, а вам доверяюсь безропотно.

Через час я сменила простыни. Снова намочила, снова отжала, снова обернула. Между этими сменами поила его тёплой подсоленной водою из чайной ложечки, по глоточку, не давая много зараз, чтобы не вырвало. У него обезвоживание было сильное, я по сухости губ и по тому, как кожа на тыльной стороне его ладони видела это с полной отчётливостью.

К пяти часам жар стал спадать. В шесть я зажгла свечу.

В семь у меня иссяк запас отвара ивовой коры, который я успела заварить из жалкого, найденного в его кухонной плошечке остатка. А ивовая кора нужна была мне как воздух — ивовая кора, или, говоря научным языком, salix alba, народное средство против лихорадки, которое здесь, в России, заваривают спокон века, но без всякого понятия о дозах, о кратности, о том, что в ней действует. Я-то знала, что в ней действует. Я-то знала, что три ложки коры на кружку кипятка, и по полстакана через каждые четыре часа, — это и есть, по сути дела, тот же аспирин, до которого человечество ещё лет тридцать как не доберётся.