Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 76 – Ри Даль

Мы завели правило: работать без перерывов до обеда, обедать в час пополудни — у него обыкновенно всё было готово, кухарка приходила утром, оставляла на плите щи, на сковородке — гречу с маслом, и уходила, — а после обеда снова за дело, до семи или до восьми, или, если шло хорошо, и до полуночи.

Сперва он работал у себя в углу — расхаживал, сжимая в горсти перо, садился, вскакивал, рвал бумагу, опять садился. Я же садилась за свой столик, раскрывала какую-нибудь книгу и не подымала глаз. Но через час, через другой, он подходил ко мне сам — с исчёрканным черновым листом в руке, садился рядом и говорил:

— Послушайте-ка, Наденька. Я тут… давайте я вам вот это прочту. А вы мне скажите, понятно ли я выразился.

И начинал читать. Сперва не очень громко, потом, увлекаясь, — всё громче, всё горячее, размахивая той самой рукою, которая держала листок. Я слушала. Изредка спрашивала. И, когда мне казалось нужным, осторожно вставляла:

— Тут, может быть, можно бы и поэкономнее. Уже сказано в предыдущем абзаце то же самое.

Или:

— Фёдор Михайлович, а отчего же вы решили, что Раскольников именно так бы поступил? Ведь вы же его и в прошлой главе обрисовали человеком…

И он или вспыхивал, тряс листком, доказывая обратное, или, напротив, замолкал, чесал бороду, говорил тихо: «верно ведь… экая жалость, ведь я не подумал…» — и тут же, не садясь, начинал переписывать на коленке прямо.

Со второй недели мы перешли к диктовке.

Он расхаживал — то по диагонали, то от угла к углу, — и говорил. Не торопясь, иногда останавливаясь на длинные минуты, потом, словно прорываясь куда-то, начинал говорить быстро-быстро, и я едва поспевала за ним пером. Торопливый мой почерк украшал все эти черновые листы — и Фёдор Михайлович неоднократно говорил мне: «вы, голубушка, не суетитесь, переписывайте начисто потом, главное — ловите смысл». Я ловила. И не упускала ни одной строки — потому что знала: если я её сейчас упущу, оно пропадёт навсегда.

А назавтра я приходила с переписанным набело куском, который накануне успела отделать дома, — и Фёдор Михайлович, наливая мне чая, читал его, вычёркивал какие-то места и, чертыхаясь, требовал ещё переписать. И мы спорили — иногда жарко, чуть не до крику, — а потом мирились, смеялись, и снова брались за дело.

Не подумайте, Бога ради, что между нами в эти недели было что-нибудь иное, кроме работы. Не было. И — странное дело, — этот наш безудержный, ежедневный, до изнеможения труд, эта общая бумажная страда, заслонившая собою все часы, — она не разжигала никакой страсти. Напротив. Она тушила её. Будто кто-то взял да и обернул ту дикую, опасную нашу прежнюю близость в плотную, по-крестьянски крепкую, серую холстину дела. Та самая нить, что натягивалась между нами в обмерших мгновениях, теперь словно бы перепрелась и перестала звенеть. А вместо неё между нами появилось другое, что-то такое, что бывает только у людей, работающих локоть к локтю над общим делом. Уважение, может быть. Доверие. Тот особенный, обкатанный язык, какой возникает у двоих, занятых одним и тем же. Когда понимаешь, что говорит человек, ещё до того, как он договорил. Когда знаешь, что он сейчас скажет и даже о чём в данную секунду думает.

Мне это было — Бог свидетель — гораздо ценнее всех ускользающих поцелуев на свете.