Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 74 – Ри Даль

Он замолчал. Я не торопила.

— То тогда, Наденька, — выговорил он наконец, не глядя на меня, — все мои будущие сочинения — все, какие я только напишу впредь, — на девять лет полностью переходят в его, Стелловского, безраздельное пользование. На девять лет, понимаете? И ни единой с того копейки мне с них уплачено не будет. Что бы я ни написал — он будет печатать. А я — буду отдавать. Безвозмездно.

—

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!!!

Елена Белильщикова

"Мачеха-доктор. Хозяйка детской лечебницы"

https:// /shrt/aEK3

Я не сразу нашлась, что ответить. Молчала. Слышала только, как у меня самой стучит в ушах кровь.

— Я, разумеется, и подмахнул, — добавил он тихо, словно с самим собою договаривая. — А что мне было делать? Деньги-то лежали тут же, на столе. На них, на эти три тысячи, и Михаила Михайловича из долговой ямы вытащить, и Павлушу одеть, и за квартиру внести… Я и подмахнул.

— А брат? — спросила я. — Михаил Михайлович знал?

— Знал, конечно, знал. И отговаривал. Ещё как отговаривал. Прямо за полу меня хватал — не надобно, говорит, Фёдор, не сговаривайся, добром не кончится. И Майков отговаривал. И Майков, и Страхов, и старичок Григорьев — все, как один, в голос. Только знаете, голубушка моя, ведь меня, когда я разойдусь, — меня уже и десять Михаил Михайловичей не удержат. Меня, когда меня моя натура подхватит, — я уже не я. Я азартный человек, Наденька. Этого не вытравишь.

Он посмотрел на меня — посмотрел стыдливо, как нашкодивший мальчишка, и улыбнулся.

— А роман? — спросила я уже почти беззвучно. — Много ли у вас готово?

Он молча покачал головой.

— Да куда там. Ни единой главы. Ни единой строки начисто.

Молчание упало между нами — глухое, длинное.

И вдруг он поднял на меня глаза — те самые глаза, в которых ещё минуту назад была одна горькая виноватая усталость, а теперь зажглось что-то — что-то живое, удивлённое, едва ли не радостное.

— А вот ведь, странное дело, Наденька, — выговорил он медленно. — Вот ведь странное дело. Сижу нынче с утра — и ни строки. Хожу из угла в угол — и ни строки. Мну бумагу, бросаю — и ни единой. А вот вы пришли — и мне точно… точно ставенки в голове отворились, понимаете? Свежим, говорю вам, пахнуло. Стало быть, всё-таки можно ещё, можно… Только знаете, Наденька, я… я не хочу, чтобы вы уходили. Ей-богу, не хочу. Я даже сам не знаю, как вам это выразить. Вы… вы как будто вдохновение мне приносите, голубушка моя.

Я улыбнулась против воли. Странно, неловко улыбнулась.

— Простите меня, Наденька, — продолжал он торопливо, — но я ведь — и это вы знаете, и не я один, в литературе нашей знают, — я ведь ревнив, когда пишу. Страшно ревнив. Я люблю запираться. Я люблю быть один. Бывало, по правде сказать, на покойницу свою Марию Дмитриевну — царствие ей небесное — даже и ругался, когда она в кабинет ко мне без спроса входила. Ругался. Уж простите, не ради красного словца говорю. А вот с вами, голубушка моя, всё совершенно по-другому. Совершенно по-другому. Если бы вот вы тут просто сидели, ну вот в этом самом кресле, и ничего не делали бы — и то у меня бы, я чувствую, мысли пошли. Не смейтесь, ради бога. Я не шучу. Не смейтесь.

— А я и не смеюсь, Фёдор Михайлович, — выговорила я. — Ей богу, не смеюсь. Я… я хочу помочь вам.