Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 34 – Ри Даль

Он замолчал на миг, будто колеблясь, затем продолжил шёпотом, от которого по спине у меня пробежал холодок:

— Сидел я недавно в одном кабачке, не по своей воле, а так, по необходимости, и невольно подслушал разговор двух студентов. Молодые, горячие, как и положено юности, спорили о справедливости. Один из них рассказывал о старухе-проценщице — вредной, немощной, одинокой, что сосёт кровь из таких же, как он, нуждающихся. Займы даёт под немыслимые проценты, а сама живёт в грязи и скопидомстве. «Кому она нужна? — говорил он. — Отжившая своё, паразитирующая на чужой беде. Имею ли я право, высшее человеческое право, забрать у неё накопленное и употребить во благо — на науку, на помощь истинно достойным?» Какая страшная мысль, Надежда... И какая суровая, неприкрытая, нагая. И даже в каком-то смысле истинная. Я всё думаю, думаю об этом. Понимаете, Надежда? И мне хочется из этой мысли сделать целую книгу. И я прямо горю этой книгой. Прямо спать не могу. Да только с кем же поделиться такой страшной идеей? Вот и сейчас говорю вам, а сам боюсь, вы меня прогонете, отвергнете. Назовёте иродом...

— Нет-нет, Фёдор Михайлович, что вы! — воскликнула я горячо, поворачиваясь к нему лицом. — У меня и в мыслях не было осуждать вас. Эта идея... она жестока, да, но в жестокости своей — прекрасна. Она заставляет заглянуть в самые тёмные бездны человеческой души, в ту пропасть, где сталкиваются долг, совесть и... право. Из этого выйдет не просто книга. Из этого выйдет нечто грандиозное, что потрясёт основы. Я убеждена в этом всем сердцем.

Он замер, глядя на меня с изумлением, в котором медленно разгоралось восхищение.

— Вправду так думаете? — спросил он. — Не утешаете ли вы меня, Надежда? Не преувеличиваете ли?

— Ни единого слова преувеличения, — ответила я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Эта вещь будет поистине великой. Она должна быть такой — острой, как скальпель, проникающей в самую душу.

Достоевский внезапно улыбнулся:

— А название... Я уже примеряю, как назвать. Что-то короткое, бьющее в самое сердце...

— «Преступление и наказание», — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Он посмотрел на меня так, будто я ударила его молнией: испуганно, удивлённо и в то же время восторженно. Глаза его расширились.

— Как у вас это... просто, — проговорил он медленно, вкрадчиво, словно пробуя каждое слово на вкус. — Как легко и точно. Точно в самую суть. «Преступление и наказание»... Да. Роман мой новый должен быть именно таким — проникающим в самую душу.

Сердце моё сжалось от сладкой и мучительной радости. Я видела перед собой не просто писателя — я видела человека, в чьей груди уже зрело великое творение, и я, попавшая сюда из другого века, только что коснулась его истоков. Но радость эта была отравлена страхом: а что, если моё вмешательство изменит всё? Что, если именно эта встреча, эти слова станут той нитью, что спутает судьбу гения?

— Так приступайте же к работе, Фёдор Михайлович, — сказала я, стараясь, чтобы голос не выдал всей бури внутри. — Немедленно. У вас непременно всё получится. Я верю в это.

Он шагнул ближе, и в его взгляде вспыхнуло такое отчаянное, почти болезненное чувство, что у меня перехватило дыхание.

— Но без вас я не справлюсь, Надежда, — произнёс он с тихой страстью. — Обещайтесь, что придёте ко мне третьего дня. Мы будем говорить об этом. Только с вами... только с вами я смогу создать эту вещь. Вы сможете стать моей музой, моей... опорой в этом замысле. Обещайтесь.