Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 29 – Ри Даль

Пишу тебе из Петербурга, где обрела временный приют у сестры моей Аполлинарии. Город встретил меня холодом и ветром, но в сердце моём — тепло от мысли, что я снова на родной земле и могу теперь приложить все силы к тому делу, ради которого и ехала сюда.

Живу я скромно, но удобно: у Полины светлая, хоть и небольшая квартира на Литейном. Обустраиваюсь потихоньку, привыкаю к здешнему быту, который после цюрихской строгости кажется мне одновременно и более свободным, и более стеснённым — всё зависит от того, с какой стороны посмотреть. Петербург кипит жизнью: на улицах снуют извозчики, в домах собираются кружки, споры не затихают ни днём, ни ночью. Я уже успела побывать на одном литературном вечере — там было много интересных людей, и разговоры шли о самых насущных вопросах нашего времени.

Сестра моя полна энергии и надежд. Она обещает помочь мне с подтверждением диплома и представлением нужным лицам. Недавно мы были у господина Лаврецкого, и он, кажется, готов оказать содействие.

Буду очень благодарна, если ты напишешь мне, как обстоят дела у тебя. Как твои занятия? Передавай, пожалуйста, самый сердечный привет Александру Ефимовичу Голубеву — я часто вспоминаю его доброту и поддержку в трудные дни моей болезни.

А как поживает Фридрих? Надеюсь, он в добром здравии и продолжает свои научные труды с тем же усердием, что и прежде. Передай ему мои самые искренние пожелания всего наилучшего.»

Я остановилась, глядя на последние строки. Рука моя замерла.

Ещё недавно одно лишь упоминание имени Эрисмана вызывало в груди ощутимую боль — эхо прежней привязанности, которую я так старательно гасила в себе. Теперь же… ничего. Ни укола, ни тепла, ни сожаления. Только спокойная, почти сестринская теплота.

Я улыбнулась про себя этой перемене и продолжила писать уже увереннее:

«Также хочу рассказать тебе, что здесь, в Петербурге, я имела честь познакомиться с господином Фёдором Михайловичем Достоевским, о котором сейчас много говорят и пишут. Он произвёл на меня впечатление человека глубокого и весьма интересного. Мы обменялись лишь несколькими словами, но я запомнила его взгляд — проницательный и полный внутренней силы.

Пока что больше новостей нет. Жду известий от Лаврецкого и других знакомых Полины. Надеюсь, что скоро смогу начать хлопоты по подтверждению своего диплома и получению права на практику.

Пиши мне чаще, Софьюшка. Береги себя и не забывай, что ты всегда в моих мыслях.

С искренней любовью и благодарностью, твоя Надежда»

Я перечитала письмо, поставила точку и откинулась на спинку стула.

Когда писала об Эрисмане, внутри действительно не шевельнулось ничего, кроме спокойной приязни. А вот когда перо вывело имя «Достоевский»… В груди поднялась странная, горячая волна — неясная, тревожная, пугающая своей силой. Я поспешно отогнала это чувство.

«Это просто любопытство, — сказала я себе строго. — Обыкновенное человеческое любопытство к выдающемуся уму. Ничего более».

Но где-то в глубине души я уже понимала: это «ничего более» начинало медленно, но неумолимо врать.

В тот вечер Полина вернулась домой позже обычного. Я услышала, как хлопнула дверь, и вышла в гостиную встретить сестру. Она выглядела оживлённой — щёки разрумянились от мороза, глаза блестели.

— Добрый вечер, Наденька, — произнесла она весело, снимая шубку. — Ты ещё не спишь? Отлично. У меня хорошие новости.