Книга Подари мне второй шанс, страница 80 – Майарана Мистеру

Хуже всего было последнее. «В ту дверь я вошла не сама». Это была правда, я знал её и до того вечера, просто держал в дальнем ящике. Ту ночь мне продали, а я взял и заплатил, и что при этой сделке думала сама девушка, я не спросил ни тогда, ни после.

Я, который спрашивает всё и у всех.

Отчёты о мальчике я затребовал еженедельные.

Она отвечала сама, её рукой, сухо и по делу. Здоров. Ест. Спит. Четвёртый зуб. Лекарь доволен. Я читал эти отчёты, как рапорты с дальних постов, и подшивал в отдельную папку.

В конце зимы в отчёте появилась лишняя строка. «Ходит вдоль дивана, держась. Падает и ругается на своём языке. Слов пока нет, но интонации ваши».

Интонации ваши. Я перечитал это четыре раза. Отчёт я подшил, а этот лист оставил в столе.

В Воронью горку я приехал в середине весны, на два дня.

Тео меня не узнал. Посмотрел, отвернулся и спрятал лицо у неё на плече, и она стояла с ним посреди холла, прямая и вежливая, будто принимала инспекцию. За два дня мальчик ко мне привык заново, к концу второго уже тянул руки и требовал перо. А утром третьего я уехал, и из окна кареты видел, как он машет мне с её рук. Махать его научила Марта. Она же и стояла рядом, и по её спине было видно всё, что она думает о хозяине.

Работа приняла меня обратно, как принимала всегда.

Первая записка пришла в начале лета. Отдельным листом, вложенным в отчёт. Она просила дозволения выехать с сыном к отцу, в провинцию, на месяц. Напоминала, что караулам не велено выпускать её за стену, и что распоряжение это моё, годовалой давности, и никем не отменено.

Я не ответил.

Через две недели пришла вторая, короче первой. Я не ответил и на неё. Ответа у меня не было. Разрешить значило смотреть, как она уезжает из моего дома туда, где её любят, и ждать, вернётся ли. Не разрешить значило подтвердить всё, что она сказала мне в кабинете, слово за словом.

Третья записка была в три строки. «Отец стар. Я обещала ему это лето с внуком ещё зимой. Своих обещаний я не нарушала ни разу, помогите мне и это сдержать».

Я прочитал её утром, между донесением с южной границы и запросом казначейства. Потом отодвинул оба и написал ответ.

«Разрешаю. Охрана десять человек, маршрут согласовать с Холтом. Сроки на ваше усмотрение».

Я начал писать ещё одно слово, посмотрел на него и зачеркнул так, чтобы нельзя было прочесть.

Он уехал не простившись.

Утром об этом сказала Марта, ставя передо мной завтрак.

— Господин выехал затемно, с одним сопровождающим, вернётся нескоро, дела в столице.

Она говорила это в скатерть, и по её голосу было ясно, что объяснение она повторяет чужое и сама ему не верит.

Из дома Эшфордов он когда-то съехал так же. На рассвете, не простившись с хозяевами. Корнелия тогда назвала это военной прямотой. Я промолчала и налила себе отвара, и рука у меня не дрогнула. Кое-чему эти два года меня всё-таки научили.

Вот и всё, что мне оставили. «Нет» без единой причины и дом, из которого нельзя выйти за стену. Я неделю ходила по этому дому и злилась так, что звенело в ушах. А потом злость отстоялась и осела, а на дне обнаружилось решение, простое, как всё злое.

Хорошо. Я останусь. Но если мне жить в этом доме, то я буду в нём жить, а не отбывать. Хозяйкой, а не приложением к ребенку.

Начала я с сада.