Книга Подари мне второй шанс, страница 64 – Майарана Мистеру

— Отец.

— Молчу. — Он поправил одеяльце внуку движением, каким когда-то, наверное, поправлял мне. — Спит. Ишь, кулаки сжал. Наш.

Ночью я почти не спала, вертела в голове их двухчасовое «ничего» за дверью кабинета.

Печати и подати такими долгими не бывают. О чём говорят два часа наместник, у которого чуть не отняли голову подложными бумагами, и комендант, который эти бумаги нашёл? О деле. О том, что с ним будет дальше. Об Арджентах, о датах, про которые мне никто ничего не говорил. И о женщине, что снимает дом у храмовой площади и ходит молиться.

Отец уехал бы другим, если бы за дверью кабинета ему сказали что-то страшное. Он вышел спокойным. Значит, о Корнелии там тоже говорили, и то, что отец услышал, его устроило.

Меня бы тоже устроило услышать. Но у мужчин, видимо, считается, что женщине спокойнее не знать, кто именно и как стережёт её сон. Спите, Амалия. Дела уладили.

Уезжал он наутро, чуть свет.

Прощались на крыльце. Он расцеловал спящего Тео, наказал Марте кормить меня, как на убой, и Марта поклялась. Обнял меня, ткнулся губами в макушку и уже от кареты, взявшись за дверцу, обернулся.

— Да, вот ещё, — сказал он будничным своим голосом, каким сообщал самое главное. — Дракон твой. Я на него смотрел вчера весь вечер. Знаешь, как он на тебя смотрит, когда ты не видишь?

— Отец…

— Как я на портрет твоей матери, — сказал отец, сел в карету и стукнул в стенку. — Трогай.

Осень пришла в Воронью горку незаметно.

Сад пожелтел, по утрам на траве лежал иней, и Марта перевела дом на зимний ход так же незаметно, как делала всё. Задымили печи, в коридорах легли дорожки, Тео обзавёлся вязаными башмачками, из которых тут же научился выдёргивать ноги.

Наша жизнь встала в колею, и колея эта была не худшей из тех, что у меня были.

По вторникам и пятницам приезжал лекарь, и после осмотра я несла Тео в кабинет. Доклад давно перестал быть докладом. Дориан откладывал перо, Тео с порога начинал тянуть руки, к нему, к карте, к перу, ко всему что привлекало его взор.

И четверть часа в этой комнате шла жизнь, которой ещё месяц назад я не могла себе представить. Тео сидел у него на колене, солидно, как в седле, грыз собственный кулак и трогал пуговицы мундира. Дориан придерживал его ладонью поперёк живота и продолжал говорить со мной про еду, сон и зубы таким голосом, каким, наверное, принимал донесения. Про третий зуб он теперь знал раньше лекаря.

А в одну из пятниц Тео улыбнулся ему.

Сидел у него на колене, задрал голову, посмотрел снизу в суровое лицо над собой и разулыбался во все свои три зуба, щедро, как умел только он. Дориан замолчал на полуслове. Я видела, как он растерялся, второй раз за всё время, первый был с пойманным пальцем. Он посмотрел на меня почти с вопросом, что с этим положено делать, и я сделала вид, что поправляю Тео башмачок.

— Это он вам, — сказала я.

— Вижу, — сказал Дориан. И у самых его глаз, в углах, появились лучики, но тут же исчезли, словно скрыв подступившую на миг улыбку.

Вечером Лотта доложила, что господин спрашивал у Марты, отчего мальчик смеётся, когда его держат за пояс, и не туго ли. Марта ответила, что смеётся от щекотки и от хорошей жизни, и пусть господин не выдумывает.

Погремушка с резьбой так и жила на его столе, между чернильницей и бумагами. Я как-то попыталась забрать её в детскую, и назавтра она вернулась на место. Больше я её не трогала. У Тео в этом доме было две территории, и кабинет он освоил первым.