Книга Лекарка для Викинга, страница 43 – Маргарита Фуаро

Почти никто.

Стены пахли травами, влажным деревом и дымом. На полках лежали свёртки ткани, миски, мешочки, нитки, костяные иглы, несколько ножей, которые я уже мысленно записала в список “непригодно для лечения, зато прекрасно для пыток”. У маленького очага медленно грелась вода. В углу стояла низкая лавка, на которой днём лежал Сигурд, ругался, потел и клялся, что ему уже лучше.

Рука у него пока не ухудшалась.

Хальвдан тоже дышал ровнее.

Сольвейг приходила на перевязку без криков.

Если забыть о Хравне, Асгейре, Орме, красной нити и перспективе тинга, день можно было бы назвать хорошим.

Я усмехнулась сама себе.

У меня явно снизились требования к хорошим дням.

Гудрун оставила мне корзину со старыми тряпками.

— Разбери. Что годится на повязки — отдельно. Что только на пол — отдельно. Что тронешь без спроса — руку откушу.

— Вы или Сколль?

— Я быстрее.

После этого она ушла, но перед дверью остановилась и добавила:

— И не лезь в травы Торы.

— Я просто посмотрю.

— Ты всё “просто” делаешь так, что потом весь дом кричит.

Спорить было бессмысленно.

Я дождалась, пока её шаги стихнут, и всё равно полезла в травы.

Не из вредности.

Ну, почти.

Мне нужно было понимать, что здесь есть. Чем можно промывать, чем обезболивать, чем травить, чем лечить, чем нельзя пользоваться вообще. Местные растения я знала плохо. В современном мире у меня были аптечки, ампулы, инструкции, дозировки, протоколы. Здесь — сушёные стебли, запахи, чужие названия и Тора, которая, если попросить объяснить, сначала съест меня взглядом, потом, возможно, скажет половину правды.

Я развязала один мешочек.

Мята. Или что-то похожее.

Другой — горькая кора.

Третий — трава с резким, почти лекарственным запахом. Я осторожно потерла лист между пальцами, понюхала и тут же отложила. Позже спрошу. Не у Торы — у Гудрун. Или у Асты, если она знает.

Аста.

После того как мне дали кладовую, она стала появляться чаще. Носила воду, ткань, иногда новости. Делала это так тихо, что стражники перестали на неё обращать внимание. В этом была её сила: быть невидимой там, где все остальные хотели казаться важными.

Я перебрала ткань. Потом чаши. Потом костяные иглы.

Одна из них лежала отдельно, в маленьком кожаном мешочке, который Гудрун, кажется, принесла вместе с вещами, отданными мне после переезда из пристройки. Я не сразу узнала его.

А потом пальцы сами замерли.

Мешочек Лив.

Тот самый.

Эйрик забрал его после допроса. Значит, вернул? Или Гудрун выпросила? Или просто не понял, что именно отдаёт?

Я медленно взяла мешочек в руки.

Кожа была мягкая, старая. На шнурке — узел, завязанный небрежно, но крепко. Внутри сухо шуршали травы. Я высыпала содержимое на ткань: несколько стеблей, камешек с руной, обрывок красной нити и костяная игла.

Тонкая, светлая, с вырезанным знаком у тупого конца.

Я уже видела её.

Или не я.

Лив.

Пальцы похолодели.

— Только без этого, — прошептала я. — Давай без обмороков, ладно?

Разумеется, тело не послушалось.

Стоило мне коснуться руны на игле, как кладовая дёрнулась, будто кто-то выдернул из мира нижнюю доску.

Дым исчез.

Травы исчезли.

Стены исчезли.

Остался снег.

Он летел в лицо мокрыми тяжёлыми хлопьями. Холод резал лёгкие. Я бежала, задыхаясь, прижимая к груди свёрток красной ткани. Нет — не я. Лив. Ноги скользили по камням. Подол путался. Волосы лезли в рот.