Книга Лекарка для Викинга, страница 104 – Маргарита Фуаро

Гудрун отпустила меня.

— Эйрик.

Я подошла к щели у стены, но уже осторожно.

Снаружи, в сером утреннем свете, перед толпой стоял Эйрик.

Не один. С ним были Бьёрн, несколько воинов, Свейн, Коль — без молота, но с таким лицом, что молот был не нужен. Сколль рычал у ног ярла, низко, глухо. Толпа отступила на несколько шагов, но не разошлась.

Людей было больше, чем я думала.

Мужчины. Женщины. Матери с красными глазами. Олав стоял впереди — молчаливый, огромный, с лицом человека, из которого вынули всё, кроме боли. Рядом с ним — тот, чей голос кричал первым. Человек Асгейра. Я уже видела его у очага.

Асгейр стоял чуть в стороне.

Не в толпе.

Не с Эйриком.

Там, где удобно видеть обе стороны.

Ингрид и Хакон стояли у входа в большой дом под навесом. Не вмешивались. Наблюдали.

Очень политично.

Эйрик поднял руку.

Толпа не сразу замолчала.

Вот это заметили все.

Включая Хакона.

Включая Хравна.

Включая меня.

Эйрик тоже.

— Кто бросил первый камень? — спросил он.

Голос был негромкий.

Но снег будто стал падать тише.

Никто не ответил.

— Кто? — повторил он.

Мужчина рядом с Олавом поднял подбородок.

— Я.

Бьёрн шагнул вперёд, но Эйрик остановил его взглядом.

— Имя.

— Хрольд.

— Почему?

Хрольд ткнул пальцем в сторону моей двери.

— Потому что там сидит ведьма, а наши дети умирают!

Толпа загудела.

— Мой сын умер, — вдруг сказал Олав.

Все стихли.

Даже Хравн.

Олав не кричал. Смотрел только на Эйрика.

— Мой сын умер у неё на руках.

Эйрик молчал.

Я за дверью тоже.

Олав медленно повернул голову к лечебной кладовой. Я знала, что он не видит меня, но всё равно почувствовала этот взгляд.

— Она держала его, — сказал он. — Когда я уже не мог. Она держала.

Хрольд резко повернулся к нему:

— Олав…

— Молчи.

Одно слово.

Тяжёлое, как камень.

Олав снова посмотрел на Эйрика.

— Я не знаю, ведьма она или нет. Я знаю, что мой мальчик мёртв.

Это было страшнее обвинения.

Потому что честнее.

Хравн вышел вперёд.

— Именно поэтому людям нужен ответ, ярл.

Эйрик повернулся к нему.

— Ответ даёт тот, кто знает болезнь.

— Болезнь? — Хравн поднял руки. — Когда дети горят один за другим? Когда мать не смеет коснуться ребёнка, потому что чужая женщина велела? Когда вода, молоко, хлеб и сама любовь объявлены грязью?

— Она спасла пятерых, — сказал Эйрик.

— И один умер.

— Один умер, потому что его принесли поздно.

Толпа дрогнула.

Олав закрыл глаза.

Я вцепилась пальцами в край полки.

Не надо.

Не так.

Сказать это при отце — значит ударить по живой ране.

Хравн ухватился сразу.

— Слышите? Теперь виноват отец. Потом мать. Потом Тора. Потом каждый, кто не поклонился её новому знанию. Так ведьма всегда уходит от воды: перекладывает смерть на живых.

— Я сказал факт, — отрезал Эйрик.

— Ты сказал больному отцу, что он сам принёс смерть сыну.

Эйрик застыл.

И я поняла: Хравн попал.

Не в меня.

В него.

В власть ярла.

В ту самую точку, где справедливость и жестокость различаются только голосом.

Гудрун тихо выругалась рядом.

— Он его ведёт.

— Куда?

— Туда, где ярл либо ударит годи, либо проглотит оскорбление.

Оба варианта плохие.

Эйрик не ударил.

Но рука его легла на рукоять меча.

Хравн заметил.

И сделал шаг ближе.

— Если женщина невинна, пусть докажет это не перед тобой, ярл. Не перед твоим страхом за сына. Не перед желанием, которое уже видит весь дом.