Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 44 – Наталья Шапа

— А она всё равно идёт, когда зовут.

Яр опустил голову.

Перед глазами вдруг встали её руки — уверенные, тонкие, пахнущие травами; усталые глаза; та привычка говорить ровно даже тогда, когда внутри, наверное, всё давно в клочья. Он думал, что понимает в одиночестве. Но это было другое. У него одиночество было бегом, голодом, дорогой, боем. У неё — домом. Порогом. Постоянством.

— Почему ты мне это говоришь? — спросил он.

Кузьма посмотрел на него долгим, неожиданно серьёзным взглядом.

— Потому что ты на неё смотришь не как они.

Яр медленно поднял глаза.

— А как?

Домовой пожал плечами.

— Как на человека. Не на ведьму, не на удобство, не на страх. На живую.

От этих слов в избе вдруг стало теснее.

Яр отвернулся.

— Не твоё дело.

— Моё, — упрямо повторил Кузьма. — Я за ней давно смотрю. И я вижу, как она рядом с тобой дышать начала не только когда кто-то умирает.

Он уже ожидал, наверное, что Яр сейчас рявкнет. Но тот только сжал пальцы в кулаки и долго молчал.

Потом спросил глухо:

— А если я всё испорчу?

Кузьма моргнул.

Впервые за всё время.

Потом очень тихо ответил:

— Ну, это ты, конечно, можешь. У тебя дар. Но знаешь... — Он вздохнул. — Хуже, чем без тебя, ей уже было.

Эти слова Яр принял глубоко. Так глубоко, что даже не сразу смог что-то ответить.

И именно в этот миг далеко, с улицы, донёсся собачий лай.

Он вскинул голову.

Кузьма тоже насторожился.

— Не её, — быстро сказал домовой. — Дальняя.

Но Яр уже встал.

— Я пойду.

— Она просила не ходить.

— А я и не обещал сидеть до утра.

Кузьма смерил его взглядом.

— Только не наломай там.

— Постараюсь.

— Вот это особенно страшно слышать.

* * *

У дома Мирона было темно, но не мертво.

Зоря услышала шаги раньше, чем дверь открылась. Тяжёлые, осторожные, с той внутренней натугой, когда человек уже понял, кто пришёл, и судорожно решает, выходить или притвориться, что его нет.

Она стояла у ворот прямо, не кутаясь в платок, хотя ночной воздух тянул сыростью. В руке у неё был мешочек с мазью и чистой тряпицей. Не подарок. Не примирение. Просто дело.

Дверь всё-таки скрипнула.

Мирон вышел на крыльцо.

Даже в полутьме было видно, как он осунулся за эти дни. Под глазами тени, рубаха наспех застёгнута, волосы растрёпаны, будто он и правда не спал. Когда увидел её ясно, остановился так резко, будто его толкнули в грудь.

— Зоря...

— Тише, — сказала она. — Дом разбудишь.

Он спустился на одну ступеньку, потом ещё на одну.

— Ты... зачем пришла?

— А ты как думаешь?

Мирон нервно усмехнулся.

— Не знаю. Если честно — не знаю.

— Верю.

Он замолчал. В ночи это молчание было особенно жалким.

— Я подарок вернул не потому... — начал он.

— Я знаю, почему вернул.

— Я не тебе отдавал.

— А надо было мне?

Он опустил глаза.

— Я хотел извиниться.

— Ты уже хотел.

— На этот раз — по-настоящему.

Зоря долго смотрела на него. Потом кивнула в сторону двора.

— Сядь.

Он не понял сразу.

— Что?

— Сядь, говорю. Покажи, куда укусило.

Он вспыхнул даже в темноте.

— Не надо.

— Мирон.

— Я сам...

— Если бы сам, оно бы у тебя уже не гноилось.

Он вздрогнул.

— Откуда ты...

— От тебя пахнет воспалением, — сухо сказала она. — Сядь.

Это было слишком по-зоровски: прийти ночью, отрезать всё лишнее одним голосом и оставить человеку только выбор между стыдом и послушанием.