Книга Снегирь, страница 15 – Рэй Харт

Москва встретила снегом и предновогодней суетой. Я вышел из поезда, и у меня перехватило дыхание — не от холода, от мысли, что через скоро увижу её.

Она ждала у входа на вокзал. В длинном пуховике, с красным от мороза носом и огромными глазами, которые сияли ярче новогодних гирлянд.

— Снегирь! — закричала она и бросилась мне на шею.

Я подхватил её, закружил. Снег летел в лицо, люди оглядывались, но мне было плевать.

— Соскучилась? — спросил я.

— Дурак, — сказала она, уткнувшись мне в плечо.

— Я знаю. Я тоже бесконечно скучал.

Мы гуляли по заснеженной Москве — Красная площадь, Патриаршие пруды, старый Арбат. Пили горячий шоколад в маленьких кафе, где пахло корицей и счастьем.

— Я по тебе с ума сошла, — сказала она.

— Я заметил.

— А ты?

— А я не сошёл. Я был сумасшедшим с первой нашей встречи.

Она засмеялась.

Она рассказала, что её мама всё-таки осталось на Новый год в России, а не уехала по привычке на Мальдивы. И теперь ходит по дому с недовольным лицом, потому что «в Москве холодно, вообще это несерьёзно — встречать новый год со снегом».

— Она хочет, чтобы вы переехали за границу?

— Она хочет, чтобы папа купил там квартиру ей. И хочет меня с собой забрать.

— А ты? — испуганно спросил я.

— А я хочу, чтобы меня все они оставили в покое.

Она говорила это без упрёка, но я слышал усталость.

— Ты слишком много на себя берёшь, — сказал я.

— Что значит — слишком много?

— Ты пытаешься быть хорошей для всех. Для мамы, для папы, для меня. Всем не угодишь.

— А для тебя не надо. Ты меня и так любишь.

— Откуда ты знаешь?

— По твоим глазам голубым вижу.

Я промолчал. Она была права.

На обратном пути в Питер я думал о том, что любовь — это не громкие слова и не подарки. Это когда ты вспоминаешь, как пахнет её шампунь, и улыбаешься.

Я улыбался всю дорогу.

Весной меня забрали в армию.

Повестка пришла в мае, когда я только начал привыкать к мысли, что ещё есть время. Что успею съездить к Варе, обнять её, пообещать, что вернусь. Не успел.

В военкомате было душно и пахло потом. Очередь из таких же, как я, парней — кто с бритой головой, кто с длинными волосами, которые уже через час состригут под ноль. Я стоял и думал о том, что не сказал ей главного. Не сказал, что люблю.

В последнем письме перед отправкой я написал коротко:

«Варя, меня забирают. Не знаю, куда и надолго. Но я буду писать. Как только смогу. Ты только жди. Я вернусь. Снегирь».

Она не успела ответить. Письмо, наверное, пришло, когда её не было в Москве.

Служить отправили в Чечню, в разведроту. Я не просился, но так вышло — может, из-за роста, может, из-за того, что я умел молчать и делать то, что говорят.

Два года ада. Постоянные тренировки — до кровавых мозолей на руках, до хруста в суставах, до того, что по утрам я просыпался с мыслью: «Неужели опять?». Вылазки в горы — с полной выкладкой, под дождём и снегом. Свист пуль над головой, взрывы, крики — свои и чужие.

Я писал ей при каждой возможности. Короткие, рваные письма, где не было правды. Только «я жив, скучаю, скоро вернусь». Не мог рассказывать про убитых товарищей, про ночные кошмары, про то, как боялся, что не вернусь.

Она отвечала. Я хранил все её письма в нагрудном кармане, под бронежилетом, рядом с её голубым камешком. Перечитывал по ночам, когда соседи по казарме спали, а я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.