Книга Любимая женщина офицера, страница 48 – Ира Орлова

А женщина сделает ребенка заложником своей коммерческой схемы. Как Ника сделала Аньку. Ей нужен был не отец для дочери. Ей нужен были деньги и помощь от Гордея Владимировича.

Я хочу прямо сейчас найти Надю. Приехать к ней, упасть на колени, объяснить всё до единого слова. Обнять её, почувствовать её родной запах. Вернуться к ней и просто жить дальше.

Но жизнь почему-то никогда не спрашивает, чего ты хочешь. Ей плевать на твои планы на счастье. И до конца разбирательств я не могу покинуть город.

Если всё подтвердится… Если этот тертый юрист прав и подделка документов — это не разовая акция испуганной бабы, а отработанная, системная схема ведомственных стервятников…

То Нике грозит уже не просто публичный позор и возврат незаконно полученных миллионов. Ей грозит вполне реальный срок.

Мошенничество в особо крупном. Группой лиц по предварительному сговору. С использованием подложных документов.

А Аньку… Аньку тогда куда?

В детдом, через который я сам прошел и врагу бы не пожелал такой судьбы? Забрать её себе? Но ведь если первая экспертиза окажется липой …, то Анька реально может оказаться не моей дочерью. Чужим ребенком.

И что мне тогда делать с этой маленькой девочкой, которая искренне верит, что я — её вернувшийся с неба папа?

Обнять чужого ребенка, зная, что его мать посадили из-за тебя, или бросить её, окончательно превращаясь в того самого эгоиста, которым меня назвали?

Ответ на этот вопрос пугал меня сильнее всего.

Я больше не пытаюсь звонить Наде, потому что просто давно уже понял, что это абсолютно бессмысленно и ни к чему не приведёт.

Бездушный голос оператора каждый раз с ледяным равнодушием сообщает мне, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Соцсети Нади превратились в глухую, непробиваемую стен. Соседи по её старой съёмной квартире утверждали, что она съехала спешно, не оставив адреса. Или они просто делали вид, что ничего не знали.

Поэтому каждое моё утро начинается одинаково, ведь едва открыв глаза я тянусь к мобильному телефону.

И записываю или пишу Наде сообщения. Каждый божий день я набираю текст, который может быть либо одним коротким предложением, либо несколькими страницами убористого, бессвязного текста, где я безуспешно пытаюсь вывалить всю ту юридическую грязь, в которой сейчас тону.

Я пишу наивно надеясь, будто она когда-нибудь прочитает мои откровения, и будто от того, что я пачкаю экран буквами, мне самому станет хоть немного легче, но легче не становится, а внутри только сильнее нарывает с каждым словом.

«Надя, сегодня опять был у следователя, и дело уже передают выше, оказывается...»

«Надя, я ничего не знал про этого ребёнка и клянусь тебе всем, что у меня осталось, что я не имел понятия про эту ДНК-экспертизу...»

«Надя, я бы никогда, слышишь, никогда в жизни тебя не предал, потому что ты — единственная, кого я действительно люблю в этом мире».

«Надя, если бы ты только знала, как я смертельно устал от этого бесконечного вранья вокруг, и как сильно я люблю тебя, моя родная девочка, что от этой боли хочется просто выть».

Последнее сообщение я набираю в три часа ночи, сидя на кухне в полном одиночестве. Вокруг не раздаётся ни единого звука, только старый холодильник урчит, да в пепельнице догорает полдюжины сигарет.