Книга Любимая женщина офицера, страница 44 – Ира Орлова

Она делает паузу, жадно ловя ртом воздух, и её глаза сужаются до щелочек.

— И Аньку ты с себя не снимешь, даже не мечтай. Да, я нашла твоего драгоценного родственничка в вашей глухомани, через него и провернула экспертизу, пока ты там в коме валялся. Думаешь, побежишь к нему? Ищи свищи. Он ничего никому не расскажет, потому что сдох от водки пару месяцев назад. В канаве, как и вся твоя конченая семейка. Гены — вещь упрямая, правда?

Она подходит почти вплотную.

— За любимого мужчину… за настоящего отца своего ребёнка я бы, может, ещё попереживала. Попробовала бы прикрыть, выходы нашла. Но за чужого, обнаглевшего мужика, которому плевать на меня и на мою дочь? За того, кто мне в лицо говорит, что я была просто удобным вариантом на одну ночь? Да я ради тебя палец о палец не ударю. А ведь те люди… они предлагали варианты. Красивые варианты, как решить эту проблему с твоим воскрешением так, чтобы все остались в шоколаде. Но ты ведь у нас гордый. Честный. Ты всё просрал, Егорушка. Сам. Своими собственными руками. Так что теперь, не обессудь. На войне как на войне.

Я молчу, даже не шелохнусь, хотя внутри всё взрывается от дикого, торжествующего оскала. Вот оно. Пошла тёплая.

Ника на секунду замирает, её глаза округляются, она понимает, что только что проговорилась.

— Имей в виду, я сейчас не в себе. Несу всякую чушь, чтобы тебя побольнее ударить. А все тайны, если надо, я с собой в могилу унесу! Но никого не сдам.

Я поднимаюсь в полный рост. Расправляю плечи и усмехаюсь.

— Не унесёшь. Не успеешь.

— Это ещё почему? – в её голосе проскальзывает паническая нотка.

— Потому что завтра утром мой человек запросит официальную новую экспертизу. На нас с Анькой. Далее обжалую решение суда о признании меня погибшим. А после инициирую полную проверку всего твоего дела.

— Ты... ты не посмеешь. Анька… ты же испортишь ей жизнь! Ты разрушишь всё!

— Нет, – качаю головой. – Я добьюсь справедливости. И вернут деньги те, кто их тратил. А те, кто на чужом горе пировал, сядут. Это теперь для меня дело принципа. За таких же пацанов постоять. И если ты нарушила закон, то и ты отправишься в тюрьму, а если Аньку нагуляла и на меня повесить пыталась, то ее отправят в детский дом.

И вот тут её срывает окончательно. Ника вскидывает руку. Глаза дикие, пустые. Замахивается. Классическая бабская реакция на бессилие.

Но до моего лица ладонь не долетает. Инстинкты, вбитые годами, срабатывают быстрее мысли. Я перехватываю её запястье на полпути.

Она дёргается, как пойманная в капкан птица, пытается вырваться.

— Пусти! Пусти меня, животное! Больно!

— Успокоилась? – спрашиваю я тихо, не ослабляя хватку.

— Ненавижу тебя! – шипит она, и из её глаз брызжут слёзы. – Слышишь ты, воскресший ублюдок?! Ненавижу! Лучше бы ты там сдох, в своем блиндаже! Лучше бы тебя черви сожрали!

— Поздравляю, – отзываюсь спокойно. – Это абсолютно взаимно, Ника. Я тоже ненавижу тебя.

Несколько секунд мы стоим так, почти прижавшись друг к другу. Я чувствую её бешеное, рваное сердцебиение.

Мы близко, как никогда раньше, но между нами пропасть размером в целую жизнь. Мы больше не бывшие. Мы — два злейших, непримиримых врага на уничтожение.

Потом я медленно разжимаю хватку и отпускаю её руку. Она тут же прижимает запястье к груди, растирая покрасневшую кожу и глядя на меня с бесконечной злобой.