Книга Любимая женщина офицера, страница 16 – Ира Орлова

— Жетон? – спрашивает Вадик, и его голос дает осечку, дрожит, как натянутая струна.

Тётя Зоя поворачивается ко мне.

— У тебя?

Я замираю. Сердце делает дикий кульбит и камнем падает куда-то в желудок, оставляя в груди ледяную пустоту. Я медленно, едва заметно киваю. Да. У меня.

Я сорвала его там, на асфальте, когда тащила его. Чтобы не потерять в суматохе... чтобы, если он умрет прямо на моих руках, у меня осталось хоть что-то, кроме его крови.

— Вернёшь, – чеканит она, и я понимаю куда.

На ту улицу, где воздух еще пахнет смертью. К тем двоим, которые остались лежать в пыли, свободные от приказов и страха. К развалинам «Газели». Жетон должен быть там. Он должен стать частью безликой «статистики», холодным куском алюминия в воронке, чтобы живой человек здесь, в палате, окончательно превратился в призрака без прошлого. Чтобы он умер там, а здесь родился кто-то другой, безымянный и ничейный.

— Поняла, – мой голос звучит так, будто я говорю из-под воды.

— Форму сжечь. В котельной. Сейчас же, – распоряжается главный, и его слова звучат как приговор. – Историю болезни переписать. ДТП. Множественные осколочные. Поступил в три часа ночи, до начала заварухи. Чтобы по времени зацепиться не могли.

Я слушаю этот слаженный, страшный хор и чувствую, как внутри всё окончательно каменеет, покрывается коркой льда. Мы совершаем преступление. Чистое, осознанное, подсудное. Подлог государственного масштаба. Но когда я закрываю глаза и вижу те длинные, пушистые ресницы в цементной пыли... вспоминаю, как он, не задумываясь, защищал наш город... я понимаю: я сделаю это. И Серёга сделает. И Зоя. Потому что милосердие иногда пахнет ложью во спасение.

— Значит, решили, – подытоживает тётя Зоя.

Никто не возражает. Ни один голос не поднялся против. В ординаторской воцаряется тишина единомышленников, ступивших на тропу, с которой нет возврата.

Я сжимаю кулак в кармане, чувствуя, как холодный край металла впивается в ладонь. Его жетон. Смертный знак, который я должна вернуть на пепелище, чтобы купить ему шанс на завтрашний вдох.

Я выхожу через служебный ход, там, где труба котельной выплевывает в небо дым. Серёга уже сжигает форму.

Перебежками, вжимаясь в холодные, щербатые стены домов, я пробираюсь к тому самому перекрестку. Сердце колотится о ребра, как пойманная птица.

Добравшись до места, я замираю. Район не узнать. За те часы, что я провела в больнице, здесь прошлись артиллерией еще не раз.

Снаряды перепахали асфальт, превратив его в серое крошево. «Газель» догорает, выставив в небо искореженные ребра каркаса, а воронки наложились одна на другую, стирая границы между дорогой и тротуаром.

Здесь уже невозможно что-то разобрать. Хаос стал абсолютным. В этой выжженной земле никто и никогда не восстановит поминутно, кто стоял здесь в то утро и где упал последний из троих. Человеческие судьбы перемешаны с бетоном и рваным железом в одну общую, безымянную летопись.

Я опускаюсь на колени у края самой большой воронки, туда, где пыль еще не осела окончательно. Пальцы дрожат, когда я вытаскиваю жетон. Один маленький кусочек металла среди тонн металлолома.

И вдруг слышу тяжелый, утробный рокот. Он нарастает со стороны центральной площади, заставляя землю под ступнями мелко вибрировать. Лязг гусениц, рычание мощного двигателя. Совсем близко. Слепящий луч прожектора мажет по верхушкам разбитых деревьев в конце улицы.