Книга Любимая женщина офицера, страница 18 – Ира Орлова

Но это не самое страшное. Самое страшное — его глаза.

В них… абсолютно ничего. Ни вспышки боли, ни тени узнавания, ни секундного замешательства. Даже злости нет, на которую я бы могла ответить своей яростью. Просто выжженная, пустая земля.

И это бьёт сильнее любого хлыста. Потому что я в оцепенении не могу понять — что из этого хуже?

То, что он нашёл себе замену, эту блёклую тень в халате, и сделал это так оскорбительно быстро? Или то, что теперь у меня… Проблемы.

Огромные, как снежный ком, который вот-вот раздавит меня под своим весом. Деньги, которые я получала, суды, которые я выиграла, подписи, которые я ставила под ложью о его гибели… Всё это из спасательного круга превращается в петлю на моей шее.

А ведь я не от жадности это делала. Я ведь одна была! Совсем одна, с маленьким ребёнком на руках, без родни, без поддержки, без единого просвета в этом беспросветном «светлом будущем». Когда он исчез, мир просто выдернул у меня почву из-под ног. Ни алиментов, ни пособий — ничего, кроме бесконечных долгов.

И когда появилась возможность наконец-то обеспечить нас, вырвать Аню из этой нищеты, почему я должна была отказываться? Почему я должна была свято верить в чудо? Как мы должны были выживать? Святым духом?

Да, Гордей помогал. Но даже этот железный, мировой мужик, на которого я молилась, в последнее время стал отдаляться. Стал ограничивать помощь, цедить её по капле, смотреть с холодным прищуром. Кому, в конце концов, нужны чужие дети?

У всех своя жизнь, свои заботы, и бесконечно тянуть на себе брошенную бабу с прицепом не станет даже самый преданный друг. Я видела, как он остывает, и понимала: рассчитывать больше не на кого.

Я делала всё как хорошая мать. Единственная, кто у этой девочки остался. И мне было плевать на осуждение, плевать на правила и мораль, когда на кону стояло благополучие моей дочери. Я защищала своё гнездо так, как умела, и если для этого нужно было признать его мёртвым — я это сделала. Потому что живым он нам не помогал.

Я сглатываю вязкую, горькую слюну. В груди всё жжёт от несправедливости. С огромным усилием заставляю себя дышать, глядя на его равнодушное лицо. Вдруг до меня доходит: стоять здесь и устраивать этот дешёвый спектакль перед «новой пассией» — бессмысленно.

Ему не понять этого страха, когда не знаешь, чем завтра кормить ребёнка. Он-то себе пристанище нашёл. А я просто пыталась выжить в той пустоте, которую он после себя оставил.

— Может, мы уже поговорим наедине? – выговариваю я, и мой голос звенит от напряжения, хотя я из последних сил стараюсь сохранить лицо. – Или будем и дальше разбираться в подъезде на потеху соседям?

Я выразительно киваю на Аню. Малышка очень устала.

— У меня ребёнок, вообще-то. Она есть хочет, Егор. Мы сюда не прогулочным шагом через парк шли, – в моем голосе против воли проскальзывает бабья обида, которую я так хотела скрыть.

Он смотрит на меня долго. Тяжело. Потом переводит взгляд на девочку и снова на меня. И я жду. Жду хотя бы тени, хотя бы крохотного отблеска того парня, который когда-то не мог от меня оторваться.

Но он говорит совсем другое. Говорит так, будто выносит приговор.

— Я ничего не понимаю про выплаты, о которых ты сейчас щебечешь, – произносит он глухо. – И это, Ника, исключительно твои проблемы. Твои и тех судов, которые ты окучивала.