Книга Любимая женщина офицера, страница 14 – Ира Орлова

На шум выходит тетя Зоя. Наша старшая. Хмурая, прямая, словно стальной стержень, в накрахмаленном халате. Её взгляд прошивает нас насквозь, задерживаясь на окровавленном камуфляже парня. Никаких лишних слов, никаких охов.

— Вторую операционную готовьте. Срочно, – бросает она.

И этого сухого приказа достаточно, чтобы механизм больницы провернулся. Каталка с грохотом вылетает из-за угла. Чьи-то руки, голоса, лязг металла. Его забирают у меня так резко, что я едва успеваю разжать пальцы. И в этот миг я чувствую пугающую, звенящую пустоту. Руки кажутся неестественно легкими и лишними, будто вместе с этим израненным телом у меня вырвали часть души.

— В операционную! Живо! – командует Зоя.

Двери захлопываются. Я остаюсь стоять в пустом коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. Тишина здесь кажется еще более страшной, чем взрывы снаружи. Только теперь, в этом тусклом свете ламп, я вижу, что вся, от воротника до носков обуви, я залита его кровью.

Она уже начала подсыхать, стягивая кожу темной, липкой коркой. Его кровь теперь под моими ногтями, на моих щеках. Мы теперь связаны так, как не связывают даже клятвы.

Серега рядом тяжело, со свистом дышит, отирая лоб рукавом. Вадик молчит, глядя на кровавый след, тянущийся от входа. Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде — всё, что мы боимся произнести вслух.

Мы понимаем: если город падет, если сюда войдут те, кто выпустил тот дрон… если они увидят в наших палатах людей в этой форме…

Густая, свинцовая тишина повисает над нами.

— Чё делать-то будем, Надь?.. – совсем тихо, почти по-детски спрашивает Вадик, глядя на закрытую дверь операционной.

И у меня, всегда знавшей, как остановить кровотечение или поставить капельницу, впервые в жизни нет ответа.

Из оцепенения меня выдергивает голос тети Зои.

— В душ иди, – бросает она, отсекая любые возражения еще до того, как они успевают оформиться в моем воспаленном мозгу. Она не смотрит на меня, её руки уже заняты заполнением журнала. – Пять минут тебе и давай обратно. Нам сейчас каждый человек на счету. Смена будет бесконечной.

Я лишь послушно киваю. Не спорю. В голове царит звенящая пустота, в которой только и есть место, что для коротких команд.

В раздевалке я срываю с себя одежду с каким-то яростным остервенением. Кажется, что ткань жжет мне кожу, что она ядовита. Вода в кране ледяная, колючая, но я не чувствую холода. Я тру руки, шею, лицо до красноты, до боли, пытаясь смыть не только грязь, но и тот липкий ужас, который забился под кожу.

Смотрю на себя в мутное зеркало над раковиной. Бледная, как мел, губы искусаны, а глаза… глаза чужие, глубокие, полные того, что нельзя произносить вслух. Но времени на слабость нет.

В нашей больнице «пожалеть себя» — это непозволительная роскошь, на которую у нас нет права. Я натягиваю чистую, хрустящую форму, туго перехватываю волосы резинкой и возвращаюсь в строй.

Работа засасывает, как трясина. Коридоры наполнились стонами, запахом йода и свежей крови. Палаты, раненые, бесконечные капельницы, которые нужно менять, крики, которые нужно игнорировать, чтобы просто делать свое дело.

Мы работаем молча. Лишние вопросы сейчас — это лишняя боль. Мы не спрашиваем «как?», мы спрашиваем «какая группа крови?». Потому что если остановиться и начать думать об именах и судьбах, сердце просто не выдержит, лопнет, как передутый шар.