Книга Поместье-банкрот и муж обормот, страница 8 – Алекса Алс

— Спасибо, Марта, — голос звучит чуть хрипловато, будто я слишком долго держала всё напряжение в себе. — Помоги мне, пожалуйста, одеться. Если я сейчас попытаюсь сама во всём этом разобраться, то, боюсь, запутаюсь в юбках и рухну прямо тут.

Марта кивает, не задавая лишних вопросов, и подходит ближе. В её глазах нет ни любопытства, ни злорадства — только готовность помочь.

— Сейчас, сейчас, госпожа, — тихо бормочет она, расправляя слои ткани. — Сначала вот эту нижнюю рубашку, она мягкая, не будет царапаться. А потом корсет… но не будем его сильно затягивать, ладно? Вы и так сегодня набегались.

Я киваю, позволяя ей делать свою работу. Марта ловко накидывает на меня тонкую льняную рубашку, ткань приятно скользит по коже, впитывая остатки влаги. Потом она берёт корсет — удивительно не жёсткий, как я наивно ожидала, а простой, домашний, с широкими лентами.

— Не люблю я эти корсеты, — бормочет Марта почти про себя, аккуратно укладывая его поверх рубашки. — Но без него никак! Госпожа должна выглядеть достойно, даже если весь дом разваливается по кирпичику.

Она завязывает ленты, но действительно не тянет их до хруста рёбер, и я мысленно благодарю её за эту маленькую заботу. Дальше идут нижние юбки — их несколько, и каждая добавляет объёма, будто меня укутывают в облако.

Марта поправляет складки, разглаживает неровности, и в ее движениях столько удивительной заботы, что на секунду мне становится тепло не только от воды, а от самого факта, что здесь есть кто-то, кто просто делает своё дело, не требуя взамен ни объяснений, ни благодарностей.

Наконец, она накидывает верхнее платье — тёмно-зелёное, с неброской вышивкой по лифу и рукавам. Ткань не шёлковая, не роскошная, но добротная, плотная, созданная для того, чтобы выдерживать и ветер, и дождь, и долгие дни, когда нужно просто держаться и делать своё дело.

Марта застёгивает крючки, поправляет воротничок, отступает на шаг и смотрит на меня, чуть склонив голову.

— Ну вот, теперь вы настоящая красавица, — говорит она с лёгкой улыбкой, в которой нет лести, только искреннее удовлетворение от хорошо сделанной работы.

Я невольно провожу ладонью по ткани, чувствуя, как она ложится по фигуре, не сковывая, но и не позволяя забыть о местных приличиях.

Выхожу из шатра и возвращаюсь в развалины особняка. Солнце уже не такое яркое, как было до этого, его лучи стали мягче, будто сами стараются не тревожить эту полуразрушенную красоту. Тени легли по углам, подчёркивая трещины в стенах и провалы окон, и от этого дом кажется не столько зловещим, сколько усталым — будто он долго боролся с непогодой и временем, а теперь просто ждёт, хватит ли у кого-нибудь сил ему помочь.

Если мне придётся тут жить, с этим нужно будет что-то делать. Не сегодня, не завтра, но обязательно. Иначе эти стены рано или поздно возьмут верх над всеми нашими стараниями.

Муженёк обнаруживается там же, где и до этого, — в покосившемся кресле, которое выглядит так, будто его собрали из обломков трёх других кресел. Возле него лежат уже приготовленные чистые бинты, аккуратно свёрнутые в тугие рулончики, а на его коленях тихо посапывает, свернувшись клубочком, его любимица — собака сутулая.

Мордочка у неё умиротворённая, уши подрагивают во сне, и от этой картины вдруг становится чуть спокойнее на душе. Надо будет хоть ей кличку дать, что ли…