Книга Поместье-банкрот и муж обормот, страница 18 – Алекса Алс

— Очень сильно ошибся, Руперт. Ты даже не представляешь как! — отвечаю я, и в моих словах столько искренности, что даже мне самой становится немного не по себе. А вдруг он поймёт, что за этой бравадой прячется настоящая тоска по чему-то простому, тёплому, живому.

— В таком случае тебе тоже стоит принять ванну, дорогая, — Руперт подхватывает меня на руки, не давая времени на возражения, и бросает в лохань, залезая за мной следом. Вода вздымается волной, пена летит во все стороны, оседает на волосах, на ресницах, на коже, и я отплёвываюсь от неё, чувствуя, как смех рвётся изнутри, смешиваясь с возмущением.

— Ты что творишь? Ах ты обормот без обмоток! — кричу я, но в голосе уже нет злости, только весёлое отчаяние, потому что сопротивляться этому напору невозможно, да и не хочется.

— Только твой обормот, ведьма, только твой! — его губы накрывают мои, и я забываю все свои возмущения, все планы на день, все сметы, списки и сроки.

Мысли о ремонте усадьбы вылетают прочь, растворяются в тёплой воде, в пене, в этом неожиданном, почти забытом чувстве близости.

И на секунду мне кажется, что, может быть, у нас и правда есть шанс на лучшее — не на идеальную усадьбу с ровным кафелем, а на что-то гораздо более важное. На дом, где можно смеяться, ссориться, мириться и просто быть рядом, даже если вокруг всё ещё не достроено, не покрашено и не приведено в порядок.

— Марта, подай нам, пожалуйста, чай в садовую беседку, — прошу я, стоя у окна гостиной, откуда открывается вид на наш постепенно преображающийся двор.

За стеклом — солнечные блики на свежевымытых стёклах, тени от молодой листвы скользят по дорожкам, и даже воздух кажется чище, будто сам дом наконец-то выдохнул после долгих лет запустения.

— Будет сделано, госпожа Катрин, — отвечает Марта с широкой довольной улыбкой, выплывая из дверей кухни в чистом накрахмаленном фартуке, который хрустит при каждом движении, словно подчёркивая её гордость за порядок и уют, который она помогает создавать.

В её походке сквозит лёгкая торжественность, словно нести поднос с чаем это не просто обычное поручение, а важная миссия, и она намерена выполнить её безупречно.

— А свежие булочки? Господин их так любит, — добавляет служанка, и в голосе ее звучит не столько просьба, сколько тихая забота, почти материнская нежность.

Мне хочется видеть, как Руперт откусывает кусочек горячей булочки, как на его лице появляется то самое выражение полного, почти детского удовольствия, которое редко удаётся поймать среди всех его забот и планов.

— Ну конечно, Марта, и булочки тоже, — легко соглашаюсь я, чуть кивая, будто это самое естественное решение на свете. — Нужно же баловать моего мужа хоть немного, а то он совсем заработался, бедняга.

В последнее время он будто горит какой-то новой энергией, и мне хочется хоть чем-то её подпитать, пусть даже простыми мелочами. Горячим чаем, тёплой выпечкой, тихим разговором без спешки.

Мой муженёк, к слову сказать, после нашей совместной помывки совсем преобразился.

Словно теперь в него вселился кто-то другой — не прежний немного отстранённый и вечно больной Руперт, который всё чаще прятался за бинтами, будто за щитом, а человек, который снова чувствует вкус к жизни.

И это преображение было не только в глазах или улыбке — оно проявлялось в каждом его движении: в том, как он теперь смеётся чуть громче, как смотрит на меня, будто видит впервые, как берётся за любую работу, будто хочет доказать себе и всем вокруг, что он ещё многое может.