Книга Поместье-банкрот и муж обормот, страница 16 – Алекса Алс

— Так ведь господин повелел набрать лохань для помывки. Ваша ванная комната, сказал, в доме ещё не готова, — Марта говорит это тихо, почти шёпотом, будто сама понимает, что новость не из приятных, и боится меня расстроить.

Она кажется даже немного растерянной от моего странного вопроса, будто боится, что я сейчас начну ругать её за то, что она вообще посмела выполнять распоряжения мужа. Но я лишь с усмешкой киваю головой в знак согласия, потому что ругаться на Марту — всё равно что ругать кошку за то, что она ловит мышей. Она просто делает свою работу.

— Да, Марта, не готова ещё, — вздыхаю я, и этот вздох выходит долгим, тяжёлым, будто из меня разом выходит весь воздух. — Рабочие, заразы такие, в ней уже две недели возятся, и кафель ровно положить не могут. То тут у них вровень, а с другой стороны выпирает. То, блин, наоборот.

А мне-то так хочется уже водных процедур не под открытым небом… Аж сил нет. Да ещё и ванну такую большую прикупила — чугунную, тяжёлую, с изогнутыми ножками, будто она создана для того, чтобы в ней нежиться часами, а не для того, чтобы пылиться в сарае.

Я каждый день представляю, как войду в светлую, тёплую комнату, где пахнет свежей штукатуркой и лавандой, как опущу ноги в горячую воду и на минуту забуду обо всех проблемах. А вместо этого приходится мыться в палатке, где любой ветер может откинуть полог и выставить тебя напоказ всему двору.

— Ладно, неси, — говорю я, и моё ленивое позволение звучит как капитуляция перед неизбежным.

Марта с облегчённой улыбкой исчезает за углом, а я же продолжаю руководить ремонтными работами, потому что если за ними не следить, то того и гляди сделают что-нибудь тяп-ляп, а потом придётся переделывать, тратя ещё больше денег и нервов.

Я хожу вдоль стен, заглядываю в окна, проверяю, ровно ли кладут доски, не криво ли вешают карнизы, и чувствую себя одновременно хозяйкой и надсмотрщиком, и от этого двойственного положения мне иногда хочется сесть прямо на землю и заплакать, но я не позволяю себе такой роскоши.

Через полчаса замечаю своего муженька, который воровато пробирается вдоль лежащих на земле досок, стопок и какого-то строительного мусора в направлении нашей с ним помывочной палатки.

Он старается держаться в тени, прижимается к стене, будто надеется, что его никто не заметит, и эта его неуклюжая попытка остаться незамеченным вызывает у меня не раздражение, а почти весёлое предвкушение: вот сейчас я ему испорчу его личную голую пенную вечеринку!

Утащу все запасы его бинтов и сожгу прямо в центре нашего двора — пусть все видят, что никакой он не раненый герой, а обычный симулянт, который слишком уж полюбил роль страдальца.

Все бинты, что хранились в доме, я у него уже отобрала, перерыла все ящики, сундуки и даже потайной шкафчик за портретом прадеда, куда он пытался их спрятать.

Остались только те, что на нём. Вот их-то он мне и не пожелал отдать без боя — стоял посреди спальни, перевязанным с ног до головы, будто мумия, и смотрел на меня с таким оскорблённым видом, будто я покушаюсь не на его бинты, а на самое дорогое, что у него есть.

Но сейчас он в лохани расслабится, обмотки свои скинет, и тут сразу станет ясно, что он симулянт, так как никакие шишки и порезы не заживают столько времени, сколько он ходит со своими бинтами, как с короной на голове.