Книга Месть Аделаиды. Второй шанс для жены дракона, страница 3 – Елена Крамская

Ветер оглушительно свистел в ушах. Моё тело летело вниз, в разинутую пасть моря-зверя, и в этот последний, предсмертный миг, когда время растянулось в бесконечность, я увидела это.

Там, далеко на горизонте, где за пеленой дождя и тумана угадывались шпили столичного замка, небо пронзил ослепительный огненный всполох. Словно на землю обрушилась разъярённая звезда, и вслед за этим всполохом до моего сознания, до самой глубины моей души донёсся рёв.

Это был не рёв морской стихии и не крик штормового ветра. Этот рев был иным. Он был древним, могучим, полным первобытной ярости и всепоглощающей боли. Рёв, который не слышали уши, но чувствовала душа.

Рёв дракона, потерявшего свою истинную пару

Через миг ледяная вода сомкнулась над моей головой, унося меня во тьму.

Тьма была ледяная и плотная, глубоко забивающейся в глотку.

Я падала в неё целую вечность. Вода ревела в ушах, разрывая барабанные перепонки, сдавливала грудную клетку так, что ребра трещали, грозясь вот-вот проткнуть легкие. Соль разъедала глаза.

Я помнила этот вкус — вкус собственной беспомощности с привкусом смерти. И сквозь этот оглушающий гул моря я слышала Рев Дракона. Он был пронзительный, вибрирующий в самых костях и раскалывающий небеса пополам. Это было последнее, что запечатлелось на изнанке моих век перед тем, как тьма окончательно сомкнула свои челюсти.

А затем…

Рывок.

Воздух ворвался в легкие с такой силой, словно меня ударили под дых.

— А-а-а-х!

Я распахнула глаза. Мое тело выгнулось дугой, а пальцы судорожно вцепились во что-то мягкое, скомкали это, пытаясь удержаться на поверхности. Я дышала. Глотала воздух огромными, жадными глотками, давилась им, кашляла, и каждый вдох обжигал горло, как глоток раскаленного песка.

Холод. Где холод? Где ледяные брызги, бьющие наотмашь по лицу? Где тяжесть кандалов?

Я резко села. Сердце колотилось о ребра обезумевшей птицей так громко, что отдавало в висках. Перед глазами плясали черные пятна. Меня трясло. Озноб пробирал до самых костей, зубы выбивали мелкую дробь, но… моя кожа была теплой и сухой.

Мои руки.

Я поднесла их к лицу, щурясь сквозь пелену слез и паники. Никаких следов от грубого железа на запястьях. Кожа светлая, нежная, без ссадин и синяков, оставленных стражниками короля. Пальцы не посинели от ледяной воды. Они дрожали, мелко, бесконтрольно, но это были живые руки.

Шея.

Я судорожно схватилась за горло. Там, где еще секунду назад тяжелым обручем сжимался рабский ошейник, от которого цепь тянулась прямо в руку моего мужа, ничего не было. Только пульсирующая жилка на гладкой коже.

Ребенок? Мысль ударила в голову, как молния.

Мои ладони мгновенно скользнули ниже, по тонкой ткани ночной сорочки, накрыли живот. Я вжала пальцы в плоть, ища ответный толчок. Ища ту тяжесть, ту маленькую жизнь, ради которой я ползала на коленях по острым камням, умоляя о пощаде.

Живот был абсолютно плоским, твердым и пустым.

— Нет… — выдохнула я. Звук получился жалким, надломленным, — Нет-нет-нет…

Я ощупывала себя снова и снова, сминая ткань, царапая кожу.

Меня выпотрошили? Вырезали его из меня? Где боль? Где шрамы? Я задыхалась, слезы хлынули по щекам горячим потоком. Мой малыш. Моя единственная радость в том аду, в который превратилась моя жизнь при дворе. Его со мной нет.