Книга Братья, страница 126 – Алёна Шахнина

Но, оказавшись на больничной койке, увидев страх Насти, меня отпустило. Она со мной, она рядом, и пусть меня дико злит поступок Тимура, я был готов простить.

— Когда ты поцеловал Настю, она ответила? — спросил я, глядя в глаза брата.

— Нет, — уверенно сказал он. — Это была ошибка, Матвей. Но понял я это уже поздно, когда все произошло. Она тебя любит, и я ни за что не буду лезть в ваши отношения.

— Зачем ты это сделал?

Тимур медленно вздохнул и посмотрел виноватым видом. И я верил, что он делает это искренне, а не чтобы успокоить меня.

— За нами погоня была. Я хотел ее высадить, но она отказалась. Упертая, блин, — цокнул Тимур. — Не хотел подставлять Настю, ей и так досталось из-за меня. Переволновался… Она так близко оказалась.

Я кивнул, слушать это было не очень приятно, но справлюсь. Важнее то, что она не ответила, не поддалась, хотя у нас даже отношений не было.

— Но она тебе нравится? — тихо спросил я.

— Я думал, что да. Но когда она пыталась тебя спасти, когда просила не умирать, шептала признания в любви, я понял, что она ведь как сестра нам стала. И если у вас все получится, я буду только рад. Честно. Я ни на что не претендую, ругаться с тобой не хочу и надеюсь, что ты долго не будешь злиться на меня за этот поступок.

— Я не злюсь, — честно сказал я. — Хорошо, что у нее был выбор, я же задавил Настю своей заботой, а тут ты — сильный, наглый.

— Она выбрала тебя и правильно сделала. Вся эта любовь не для меня.

Тимур похлопал меня по плечу и быстро ушел. Я правда не злился. Возможно, этот поцелуй дал Насте что-то понять, подтолкнул и теперь у нас все будет по-настоящему. А неприятный образ постепенно покинет мою голову, как и дикая ревность к брату.

Настя

Братья снова заставили меня есть и пить кофе. Пока у Матвея в палате был врач, я сидела в столовой и без аппетита впихивала в себя еду под пристальный взгляд Марка и Тимура. Несколько раз порывалась отодвинуть тарелку и убежать, но разве они позволят? Чуть ли не с ложки кормили и не успокоились, пока тарелка не опустела. Потом пообещали связать и увезти домой отсыпаться, если вечером я не уеду сама, и пришлось согласиться на добровольный отъезд.

Наконец, мне удалось избавиться от назойливых братьев, и вернуться к Матвею. Отец оплатил ему отдельную палату со всеми удобствами и привилегиями, и врачи разрешали мне находиться здесь постоянно. Я ждала, когда Матвей очнется, слушала писк приборов и постоянно держала за руку, боясь, что он уйдет. И хотя, по словам врача, угроза миновала, страх не отпускал все эти дни.

Когда я первый раз пришла к Матвею в реанимацию, чуть не грохнулась в обморок уже на пороге. Он лежал под тонкой простыню, обвешанный проводами и датчиками, а изо рта тянулась трубка. Лицо было бело-синим, руки безжизненно лежали вдоль тела. Я не узнала его, думала, что ошиблась палатой, очень надеялась, что ошиблась. Потом держала его руку, умоляя очнуться. Но он не просыпался, даже не дрожали веки. Смотреть на него было по-настоящему страшному, и сдерживать слезы я не могла.

Из реанимации меня быстро выгнали, и я сидела в приемном покое, не позволяя братьям увезти меня домой. Только на второй день с Матвея сняли датчики и вытащили трубку. Отец договорился с врачами, и мне разрешили оставаться в палате даже с ночевкой. Я разговаривала с Матвеем, гладила по руке, по лицу, целовала в щеку, показывая, что я здесь. Я рядом. И буду рядом столько, сколько потребуется.