Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 62 – Ира Орлова

Мотор глухо урчит, а у меня между лопаток собирается знакомый холодок. Всё, точка невозврата. Стационар. Разговор о нём шёл давно, но я оттягивал, желая как можно дольше сохранить для Насти домашнюю обстановку, иллюзию нормальной жизни. Иллюзию, которую она сама сейчас разрушала.

Я отключаю звонок и тут же набраю лечащего врача Насти.

— Мы ждём Анастасию. Про стационар мы говорили не раз. Дома ей хуже. Её сложно держать в рамках, а рамки ей сейчас очень нужны.

— Примете сегодня? — бросаю коротко.

— Да. Палата готова. Документы у меня. Нужна ваш подпись и вещи первой необходимости.

— Будем через два часа.

Людмила встречает меня у открытой двери. Бледная, измождённая. С красными жилками от недосыпа в глазах.

— Я боялась спать. Она… Она совсем плоха.

Снимаю куртку, кладу на стул. Говорю спокойно, без «жалости» в голосе:

— Выдыхайте. Сейчас поговорю с ней. Вы пока соберите документы, лекарства, зарядку, смену белья. И — воду. В дорогу.

Людмила кивает и исчезает в коридоре. Я делаю пару шагов и останавливаюсь у двери в комнату. На пороге, как в другой мир.

Ладонь на косяке, и на секунду проваливаюсь в свои мысли.

Утро всплывает кусками. Как Алиса спросила: «У тебя всё в порядке?» — просто, без нажима, но с этим своим, видящим тебя насквозь, взглядом.

Я так отвык, что кто-то проявляет ко мне интерес, замечает моё состояние и так хорошо меня знает, что это даже сбило меня с толку.

Хотел сказать что угодно, лишь бы снять с неё это настороженное «вижу, что что-то не так». Моё объяснение прозвучало фальшиво, как дешёвая пластинка, но другого безопасного текста у меня не было.

Возвращаюсь мысленно в коридор. Здесь пахнет лекарствами. И ещё той тоской, которой пропитаны стены, когда в доме живёт болезнь. Это тяжёлый, душный запах обречённости.

Я долго избегал этих прямых столкновений с Настей. Привозил сюда только Богдана, чтобы тот видел мать, чтобы у неё были его маленькие ладошки на щеках, детский смех на пять минут освещал комнату.

Сам же всегда ждал на кухне. Не из трусости. Из понимания: каждое наше прямое столкновение с ней — это напоминание ей о том, чего у нас никогда не было и не будет.

А теперь я должен отвезти её туда, откуда она, скорее всего, уже никогда не выйдет человеком, которого я помню. Не физически — по документам она, может быть, вернётся. Но назад прежняя Настя не вернётся. И это решение на мне.

Я поставлю подпись, и дверь захлопнется за ее спиной окончательно. Смешно: я умею подписывать серьезные договоры без тени сомнений, а здесь простая дата и росчерк превращаются в приговор. В приговор, который я вынесу другому человеку.

Делаю шаг в комнату. Тяжело. Как будто шагаешь с обрыва.

Настя сидит на полу по-турецки, на ней тонкий свитер с вытянутыми локтями, босые ступни бледные, на большом пальце облупился бордовый лак. Ламинат усыпан снимками из её прошлого. Она покачивает корпусом в такт шёпоту: «…а мы любили… а мы могли…»

Опускаюсь на корточки, стараясь не задеть снимки.

— Привет, — говорю максимально ровно.

Настя поднимает голову. Взгляд её блуждает, но потом замирает. Впервые за долгое время в нём мелькает нечто определённое — узнавание.

— Тимочка? Ты пришёл! — её лицо озаряет широкая, по-детски счастливая улыбка. — Смотри! — Настя ловко выдёргивает из россыпи один снимок. — Помнишь?