Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 13 – Ира Орлова

И вдруг — поле.

Самое обычное, придорожное, но такое красивое, как будто нарисованное. Бескрайнее, залитое солнцем, и всё в ромашках. Словно сцена из фильма, где вот сейчас прозвучит скрипка, и героиня расплачется от переполняющих чувств.

Я ткнула Тимура в плечо:

— Останови. Пожалуйста.

Он не стал спорить. Просто свернул с трассы, припарковался. Я выскочила первой, как ребёнок, и побежала по высокой траве.

Сердце колотилось, ноги путались, а я всё равно шла вперёд, в самую глубь ромашек, где запах был сильнее, где не слышно было машин, где весь мир сжимался до этого мгновения чистого счастья.

Наклонялась, срывала цветы — и думала: «Вот оно. Вот это счастье. Такое простое, дикое, настоящее. Не отпускай его, Алиса. Не потеряй».

Стояла посреди поля, сплетала венок. Руки немного дрожали, но от радости. Ромашки вились между пальцев, как будто сами знали, что им суждено лечь на мою голову. Надев его, почувствовала себя… женщиной. Мамой.

И тут голос Тимура сзади, тёплый, хрипловатый:

— Ты такая красивая, Лиса… Дай я тебя сфотографирую. Потом покажем малому. Расскажем, как мы узнали, что он у нас будет.

Я обернулась через плечо. Чуть в полоборота. Провела рукой по цветам и улыбнулась. Игриво, почти по-детски, как будто это не момент жизни, а наша маленькая, невинная тайна, запечатленная навечно.

Щёлк.

Вот оно, это фото.

Поле ромашек.

Я — в белом сарафане, в венке, со счастливым светом в глазах.

Фото, которое тогда казалось началом новой главы. Теперь лежит в сообщении от незнакомой женщины, как осколок прошлого, который вот-вот порежет мне душу.

Я смотрю на это фото и теперь уже знаю точно — этот дом принадлежит Тимуру. Просто не может быть иначе. Никакая случайность не могла привести к этому.

Никакая Ксения, никакая посторонняя женщина не могла бы случайно оказаться обладательницей этой фотографии.

Это наше — интимное, трепетное, уязвимое. Сделанное в поле ромашек в день, когда я узнала, что внутри меня растёт наш ребёнок. И теперь — оно вдруг всплывает вот так, буднично, в «техническом задании» для росписи спальни.

Спальни, чёрт побери!

И что теперь? Он будет лежать там с Настей? С Ксенией? С Глашей, Милашей, Лилией — не важно. И смотреть на меня? На ту, в венке, беременную, с улыбкой? На ту, которая верила ему безоговорочно?

Как ему вообще будет засыпать под этим взглядом? Как он дышит, зная, что эта картина, заказанная им, воскрешает мою самую глубокую рану?

Какая-то извращённая, театральная фантазия. Как будто это не заказ, а показательная казнь. Наглая, хладнокровная издёвка.

Вот, Алиса, нарисуй.

Вспомни, как ты была счастлива. Как светились от любви.

А потом вспомни, как ты потеряла всё. Меня. Себя. Его.

Вот тебе кисти. Вот тебе гонорар. И вытащи себе душу, нарисуй мне на потеху.

Теперь я в этом уверена абсолютно. Этот заказ — не совпадение.

Это Тимур.

Он знал, что я приду. Знал, что возьмусь за работу.

И теперь, как будто… наслаждается. Тем, что я буду заново оживлять на стене самый светлый и самый страшный день своей жизни.

«Раскрась, Лиса. Сделай красиво. А я буду смотреть».

И в этой мысли — что-то невыносимо болезненное. Как будто меня раздели до гола и вывели на сцену, под аплодисменты прошлого, которое не отпускает.

Я чувствую, как внутри поднимается волна. Глухая. Чёрная. Смешанная с тоской и ненавистью. Мне хочется разбить этот телефон, разорвать контракт, сжечь этот дом вместе с его обитателями. Но я просто сижу, сжимая в руке телефон, и смотрю на своё счастливое лицо, которое теперь кажется чужим.