Книга Сезон непрочитанных писем, страница 98 – Татьяна Ганская

Холодный поток прошёлся сквозняком внутри её тела — от самых ушей, вдоль позвоночника, в самые кончики пальцев ног. Особо остро — в обожжённую. И невыразимо пусто стало вокруг.

Не так. Всё должно было быть не так. Они не должны были встретиться. Никогда!

Она была не готова к этому. Этого не могло случиться. Она столько раз проигрывала в голове возможные сценарии, обдумывала слова, жесты, интонации. Но ни один из них не включал в себя это столкновение двух миров — её прошлого и её настоящего — прямо здесь, в её коридоре, в самый канун Рождества.

Первый импульс — ступор. Второй — паника. А затем — гнев. Пронзительный, жгучий, горячий, как ошпаренная кожа.

Как он мог? Он снова всё решил за неё. За них обоих. Не дождавшись её слов, её выбора. Он всегда так делал — входил, приказывал, ставил точку, будто это он был автором её жизни.

Кем же он выставил её перед Эриком?

О Господи… Эрик…

Он ведь даже не знал всей её истории. Не знал, что у неё есть муж, что муж здесь оказался случайно. Что они фактически в разводе. Что это муж предал её, бросил, оставил одну. Что она не выбрала его вновь. Что она ещё… выбирала. И, может быть, была в шаге от того, чтобы окончательно всё закончить. А теперь? Что он мог подумать? Как он теперь будет на неё смотреть, будет ли вообще?

Злость пульсировала в висках, гремела в груди, прожигала глаза изнутри. Сердце колотилось так, будто пыталось разорвать грудную клетку, вырваться на свободу — может быть, сбежать от всего этого, от невыносимого, унизительного настоящего.

Как она могла быть такой наивной? Как могла, даже на секунду, впустить его обратно? Пустить в этот дом, в своё — пусть ещё хрупкое, не до конца восстановленное — «я»? Он всегда находил нужные слова. Он был убедительным. Превосходным манипулятором. Он мог внушить, что спасает тебя, даже если сам тебя топил обеими руками. И она опять почти попалась на его крючок, почти попала в мастерски расставленные сети.

Марта стиснула зубы. Она хотела кричать, швырять, разрушать. Но не могла. Всё замерло внутри неё. Было только одно — острая, жалящая досада и нестерпимое чувство вины.

Перед собой. И перед Эриком.

Эрик… Он ведь принёс ей ёлку. Помнил. Хотел порадовать. Просто сделать приятно. И вот как его встретили. Вот как она позволила его встретить. Перед самым Рождеством. После всех разговоров, после всех шагов навстречу он нашёл у неё в квартире другого мужчину. Мужа. А его самого унизительно выставили в роли незадачливого горе-любовника.

А она? Она просто сидела в ванной, беспомощная, как узница, отрезанная от всего важного. Она даже не попыталась вмешаться. Не сделала ничего. И пусть в том была своя логика, своя причина — Эрик ведь об этом не узнает. Он увидел только фасад. Услышал только то, что ему сказал муж. Его версию событий.

Гнев сменился отчаянием. Холодная пустота заполнила её изнутри. Её трясло — теперь уже не от боли и не от воды, а от бессилия и отвращения к самой себе. Она наощупь потянулась к одежде, с трудом попыталась натянуть влажные, скомканные и запутанные штаны, но не смогла. Что-то внутри подсказывало: времени больше нет. Что-то должно произойти.

И тогда — шаг. Один, едва слышный. Халат — на плечи. Рука — на дверную ручку. Порыв…

В коридоре стояла тишина, звенящая и плотная, как морозный воздух. Дверь была плотно закрыта, ни шороха за ней, ни голоса — словно всё, что произошло, было частью дурного сна, плодом больного воображения.