Книга Сезон непрочитанных писем, страница 101 – Татьяна Ганская

Слова стали заедать, как заклинание, как молитва или проклятие. Она прижимала ладони к вискам, сжимала пальцы в кулаки, снова расправляла их. А потом резко бросилась к телефону. Позвонить Эрику. Он должен ответить. Он должен понять! Он должен услышать… Но — длинные гудки. Потом короткие. Потом гудки вовсе исчезли, как будто сама вселенная решила прервать между ними связь.

— Нет… — тихо, почти беззвучно выдохнула она, и телефон выпал у неё из рук, мягко ударившись о дерево паркета «ёлочкой». Она не подняла его. Она стояла и смотрела на него, как на разбитую надежду.

Жжение в ноге вновь напомнило о себе. Кожа ныла, пульсировала, но эта боль лишь сливалась с другой — глубокой, душевной, от которой не спастись, ни водой, ни лекарствами.

Что Эрик подумал? Что он теперь о ней думает? Он стоял у дверей её дома с ёлкой в руках — и услышал от мужчины в коридоре, что у неё есть муж. Что они уезжают. Что он — никто. И всё, что было между ними — неважно. Какой удар. Какое унижение. И всё это — из-за неё. Она виновата. Она не закрыла дверь перед носом мужа вовремя, ещё вчера. Не закрыла границу. Не остановила вторжение.

И теперь — может быть, его потеряла. Навсегда.

Марта прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Редкие снежинки ещё падали, как сбившиеся с пути странники. Она смотрела в ночь, но видела только собственное отражение — бледное, измождённое, с покрасневшими глазами. И снова повторила:

— О Боже…

Боль пульсировала внутри неё, накатывала волнами. Физическая — от обожжённой ноги, которую теперь снова прихватывало ноющей тяжестью. И душевная — от унижения, страха, безысходности. Оттого, что снова кто-то сделал выбор за неё. Снова мужчина. Один — тот, который должен был давно уйти, а другой — тот, кого она хотела бы оставить в своей жизни, но, возможно, уже потеряла.

Она прошла в прихожую, взяла первое попавшееся с вешалки, сунула ноги в ботинки, даже не глядя какие — лишь бы уйти. Лишь бы идти. Двигаться. Бежать. Сбежать — от мыслей, от воспоминаний, от слов мужа, от молчания Эрика. Она не помнила, закрыла ли за собой дверь. И, если честно, ей было всё равно.

Воздух на улице ударил в лицо. Было прохладно, но не морозно. И влажно. Под фонарями блестел мокрый асфальт. Люди спешили, неся в руках пакеты с подарками, мандаринами и коробки с пирогами. Где-то вдалеке играла рождественская музыка — весёлая, беззаботная. Как насмешка. Как издёвка.

Марта остановилась на перекрёстке и вдруг поняла: ей нечего делать в своей квартире. И вообще — нигде нет места, где ей было бы спокойно. Мир стал тесным, как чужая одежда. Всё давит, всё натирает, всё мешает дышать. Она стояла посреди улицы, среди толпы — и чувствовала себя страшно одинокой.

Марта шла без цели, словно ведомая каким-то внутренним неисправным компасом, который и сам не знал, куда ведёт. Улочки Старого города были нарядны, в огнях и музыке, витрины сверкали гирляндами, из кафе тянуло ароматом шоколада, горячего вина и счастья. Люди вокруг казались воодушевленными. Обнимались, фотографировались, смеялись. А она точно была невидимой. Тенью самой себя, проходящей сквозь этот праздничный мираж.

В какой-то момент она остановилась у витрины магазина янтарных украшений. Сквозь стекло она увидела миниатюрную подвеску в форме сердечка с крошечным ключом внутри. В других обстоятельствах она бы улыбнулась — какая милая безвкусица… Но сейчас ей везде мерещился намёк на её боль — ей казалось, что ключ этот потерян навсегда. Ключ к доверию. К себе. К другим.