Книга Сезон непрочитанных писем, страница 15 – Татьяна Ганская

Всё возвращалось. Сквер. Скамейка. Эклеры. «На развод подам я сам». Его взгляд. Поднятая бровь. Не испуг. Не вина. Просто — неудобство перед посторонними людьми. Как будто она вторглась в чужое купе поезда, а не в свою собственную жизнь.

Марта снова пошла кругами по квартире — теперь уже быстрее. Шаги глухо отдавались эхом от стен. Она пыталась выместить злость, сжечь её движением, но она лишь росла.

Это ты сама всё разрушила! Ты и твоя трусость! Твоя глупая надежда!

Всё вдруг стало очевидным, кристально ясным, как под лупой — так ей казалось. Пазл сложился — только картина оказалась уродливой, жалкой, как выцветшая афиша дешёвой столичной антрепризы в глухой провинции.

Марта остановилась в коридоре, прислонившись лбом к прохладному зеркалу шкафа.

— Почему ты не поставила всё на свои места ещё тогда? — прошептала она. — Почему не спросила? Почему не посмотрела ему в глаза и не сказала: «Я всё знаю»?

Она закрыла глаза. Её сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу, улететь, избавиться от ненавистного тела, от этой квартиры, от этих стен, пропитанных голосами прошлого, запахами, прикосновениями.

В сквере. В тот день, когда она видела их вдвоём на скамейке, всё уже было ясно. Ей не показалось. И она знала это. Уже тогда. Но выбрала не замечать. Спряталась. Сделала вид, что ничего не произошло. Как ребёнок, затаившийся под одеялом от смертельной опасности.

Она оттолкнулась от зеркала, зашагала к кухне и остановилась у стола. На нём — остатки утреннего завтрака. Хлебные крошки, ложка в пустой тарелке, надкушенное яблоко.

Он не жил с ней. Он жил рядом с ней. Из вежливости? По привычке? Из удобства?

— Комфортная тень, — прошептала она. — Фоновый шум. Удобная фигура вне кадра. Не мешаю, не лезу, не задаю вопросов. Просто сосуществую. Утром, вечером. Иногда.

Внезапно её передёрнуло.

Отвращение.

К себе. К своим мыслям. К своей покорности, глупости, наивности. К своей вере в то, что какие-то эклеры могут что-то исправить. Что поездка в аэропорт — это путь к примирению, а не к приговору.

— Ничтожество, — прошептала она сквозь зубы. — Я ничтожество!

Как будто кто-то вылил на неё ведро грязи. Прямо на голову, при всех, не оставив ни шанса спрятаться или вытереться. Она провела рукой по лицу — словно могла стереть эту внутреннюю мерзость, это липкое чувство унижения.

Одежда вдруг стала невыносимой. Как чужая, враждебная кожа, которую тело отторгало. Всё жгло, кололо, давило. Марта расстегнула пуговицы, стащила с себя рубашку, бросила её на стул. Тело всё равно не дышало.

Она рванула к окну, распахнула створку настежь. Никакой прохлады. Нечем дышать! С улицы ворвался горячий воздух, пахнущий раскалённым асфальтом, бетонной пылью и чем-то кислым — перегаром большого города.

Как воняет эта жизнь! Как мерзко быть собой!

Марта прижалась лбом к оконной раме. А внизу, как и всегда, текли реки машин. Люди двигались точками, как муравьи — туда, сюда. Живут, бегут, суетятся. А она? Кто она среди них? Посмешище…

Марта стояла у окна, и всё в ней дрожало — не тело, а внутри, как стекло большой витрины перед трещиной. Город внизу шумел, двигался, жил. Люди спешили, кто-то разговаривал по телефону, кто-то шёл с цветами, кто-то с пустыми руками — никому не было до неё дела. Она была лишь точкой, пылинкой на стекле, никем не замеченной.