Книга Расколотое море, страница 41 – Кэтрин Коулc

Папа ставил во дворе большую палатку, и мы ночевали там. Он рассказывал истории, а мы жарили зефир с шоколадом и печеньем. Несмотря на внимание прессы и давление, которое сопровождало жизнь на виду, детство у нас было хорошим.

Но в какой-то момент все изменилось. Возможно, в средней школе. Мы с Кариссой начали встречаться, а Илай связался с плохой компанией. С детьми, которым родители позволяли все и которые никогда не сталкивались с последствиями.

Я то сжимал, то разжимал кулаки, снова и снова прокручивая прошлое. Все те разы, когда мы с Кариссой расставались, а через несколько недель или месяцев она появлялась у меня на пороге в слезах. Что было бы, если бы я позволил ей уйти? Сказал правду? Что всегда буду ее любить, но мы плохо влияем друг на друга. Возможно, тогда Илай не зациклился бы на ней.

Но он зациклился. И теперь мне приходилось нести этот груз.

Я встряхнул руками и продолжил подниматься по тропе. Шаг замедлился, когда впереди, посреди поля, я заметил фигуру. Темно-каштановые волосы развевались на ветру, лицо было поднято к небу.

Я направился к ней, еще не успев осознать, что делаю. В ней была какая-то притягательная сила. Что-то внутри нее отражало что-то внутри меня.

Подойдя ближе, я увидел слезы на ее лице. И только оказавшись в нескольких шагах, заметил камеру. Камеру, за которой никого не было.

Гизмо поднял голову и радостно гавкнул.

Лейкен резко повернулась ко мне. Ее глаза расширились, а рука быстро стерла слезы. Я видел, как она снова возводит слои своей маски. Как осторожно прячет все, что пришла сюда выпустить наружу.

Я присел и почесал Гизмо за ушами, не сводя взгляда с прекрасной женщины передо мной.

— Джиллиан знает, что фотограф — ты?

Лейкен открыла рот, собираясь ответить, но тут же закрыла. Плечи ссутулились и опустились. Во всей ее позе читалось поражение. Я ненавидел видеть это чувство на ее лице. Не раздумывая, я шагнул ближе. Коснулся ее щеки и приподнял подбородок.

— Эй. Я никому не скажу.

Ее янтарные глаза сияли в свете позднего дня.

— Никто не должен знать.

— Почему?

— Только так я могу творить свободно.

Я несколько мгновений изучал ее, пытаясь найти нужные слова.

— Ты хочешь раскрывать правду о людях, но не желаешь, чтобы кто-то узнал, что именно ты ее показываешь.

Лейкен отвернулась от меня к горам.

— Значит, я трусиха.

Когда Лейкен отвернулась, моя рука соскользнула с ее щеки. Но даже без прикосновения ладонь продолжало покалывать. Я сжал и разжал пальцы.

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

— «Трусиха» — слишком сильное слово. Я скорее подумал, что у тебя очень развит инстинкт самосохранения.

Она рассмеялась, но в этом смехе прозвучала горечь.

— Пожалуй, это правда.

Лейкен подошла к своему снаряжению и надела куртку.

— Послушай, я буду благодарна, если ты никому не расскажешь. Я хочу, чтобы это оставалось только моим.

— Я уже сказал, что не расскажу.

Она присела, чтобы снять камеру со штатива, но колени подогнулись. Я среагировал мгновенно и поймал ее прежде, чем она упала.

— Черт, ты в порядке?

Лейкен вырвалась из моих рук и выпрямилась. Но ноги все еще дрожали.

— Все хорошо. Просто потеряла равновесие.

Но дело было не в этом. Ноги отказали ей и до сих пор не слушались.

— Лейкен.

— Я в порядке.

Она мастерски носила свои маски, но я видел напряжение у ее глаз и губ.