Онлайн книга «Русские поэты. Предсказанный уход»
|
Когда между собой борются две противоположные версии и ни одна долгое время не может победить другую, философы говорят: ищите третью. Но все-таки, прежде чем это делать, стоило бы доразобраться с первыми двумя. И отправить экспертов на Ваганьковское кладбище искать ответы. В сухом остатке. Что предсказано Грустные нотки, чем ближе к финалу, все чаще проскальзывают в стихотворениях Есенина. И не просто грустные, а местами откровенно кладбищенские. Будто поэт предчувствовал, что скоро все закончится. И не очень хорошо. Мы теперь уходим понемногу В ту страну, где тишь и благодать. Может быть, и скоро мне в дорогу Бренные пожитки собирать. 1924 г. Есть одна хорошая песня у соловушки – Песня панихидная по моей головушке. 1925 г. А вот совсем уже определенно: Гори, звезда моя, не падай. Роняй холодные лучи. Ведь за кладбищенской оградой Живое сердце не стучит… Я знаю, знаю. Скоро, скоро Ни по моей, ни чьей вине Под низким траурным забором Лежать придется так же мне. Погаснет ласковое пламя, И сердце превратится в прах. Друзья поставят серый камень С веселой надписью в стихах. Но, погребальной грусти внемля, Я для себя сложил бы так: Любил он родину и землю, Как любит пьяница кабак. Август 1925 г. Но это, так сказать, в общем и целом. А конкретные предсказания? Мы не обнаружим в поэтическом наследии Есенина намеков на гибель от, скажем, отравления, утопления, пули в висок или чего-либо другого, что может причинить смерть. А вот петля… Это у Сергея Александровича имеет место. Причем в вариантах, которые устроят апологетов как версии суицида, так и версии убийства. Для первых будут важны строки, с которых начиналось наше повествование: И вновь вернуся в отчий дом, Чужою радостью утешусь, В зеленый вечер под окном На рукаве своем повешусь. 1916 г. Хотя представить, как это вешаться на рукаве, довольно сложно. Но главное – сам, сам. Вторые приведут как доказательство насильственной смерти вот эти строки из стихотворения «Метель» (декабрь 1924 года): Облезлый клён Своей верхушкой черной Гнусавит хрипло В небо о былом. Какой он клён? Он просто столб позорный – На нём бы вешать Иль отдать на слом. И первого Меня повесить нужно, Скрестив мне руки за спиной: За то, что песней Хриплой и недужной Мешал я спать Стране родной. …Себя усопшего В гробу я вижу Под аллилуйные Стенания дьячка. Я веки мертвому себе Спускаю ниже, Кладя на них Два медных пятачка. На эти деньги, С мертвых глаз, Могильщику теплее станет, – Меня зарыв, Он тот же час Себя сивухой остаканит… Ну вот, спасибо, Сергей Александрович, и тем, и этим угодили… Как бы там ни было, долгие годы он, очевидно, держал в голове именно это – петля, повешение, удушение. Предсказано. Увы, сбылось. Глава 4. Планета Ойле Федора Сологуба Федор Кузьмич Сологуб (Тетерников), 64 года 17.02(1.03).1863–5.12.1927 Родился в Санкт-Петербурге Умер в Ленинграде Каждый год я болен в декабре, Не умею я без солнца жить. Я устал бессонно ворожить И склоняюсь к смерти в декабре, – Зрелый колос, в демонской игре Дерзко брошенный среди межи. Тьма меня погубит в декабре, В декабре я перестану жить. 4 ноября 1913 года, СПб. * * * Я воскресенья не хочу, И мне совсем не надо рая, – Не опечалюсь, умирая, И никуда я не взлечу. Я погашу мои светила, Я затворю уста мои И в несказанном бытии Навек забуду все, что было. 25 июня 1900 г. |