Книга Компас и клинок, страница 6 – Рейчел Гринлоу

Когда последняя тележка загружена, раздается свист Брина. Наш сигнал к отходу. Мы растворяемся в ночи, не оставляя за собой ни следа. Ни отпечатков ног, ни следов от тележек. Все смывает прибой.

Наутро все в деревне настороженно затихают. Солнце отлепляется от горизонта, и остров накрывает теплой волной. С весной приходит надежда, возрождаются растения, появляется свежая пища. Но под покровом новизны скрывается тяжесть содеянного. А именно наш груз, тщательно упрятанный подальше от любопытных глаз и загребущих рук. Отец, щурясь на солнце, уже чинит сети, так что я сажусь рядом с ним, поджав ноги, и натягиваю сети на колени. Мы работаем в приятной тишине, обмениваясь концами плетения, а мимо нас туда-сюда снуют земляки. На следующий день после кораблекрушения у нас всегда так. Ходишь словно по выжженной земле, в страхе, как бы не заявились дозорные с их вечными допросами.

— Ты вчера так на нее была похожа, – начал отец и глянул мельком на меня. – Свои золотистые волосы она заплетала точь-в-точь как ты. В длинный жгут через плечо. У тебя теперь даже глаза как у нее. Темно-синие. Никогда таких не встречал. Сама понимаешь.

Передо мной сразу встает ее образ, и в груди начинает щемить знакомая боль. Глаза у нее были цвета океана, у матери. Темно-синие, темнее я еще ни у кого не видела. У отца глаза светло-голубые, как и у многих других в Розвире, но я пошла не в него.

— Знаю.

— Хочется порой…

— Чего? – спрашиваю я, а раздражение так и бурлит внутри. – Чего тебе хочется?

— Бок уже сходила проверить?

— Просто синяк. Сегодня уже не болит, – отрезаю я, нахмурившись и не поднимая глаз от сетей.

После бури отец никогда не выходит рыбачить. Говорит, дурная примета, будто на улов падет проклятие.

— Так чего тебе хочется?

Он опускает сети и смотрит на меня. Впервые за долгое время. И я знаю почему. Я слишком быстро выросла, отбросив детство, как старую кожу. И теперь при взгляде на меня он вспоминает все, чего лишился. И чего еще может лишиться, если вдруг что-то случится со мной.

— Чтобы ты не пошла по ее стопам. Не была такой своевольной. Чтобы тебе не передалась песнь моря. Это гораздо серьезнее, чем у других в вашей чертовой связке. Не то что у Кая и Агнес – да даже у Брина. Это другое. Ты… ты другая.

Вот оно. То, к чему он вел все это время. Когда мать погибла, ее место на канате заняла я. Так же как и Агнес. Обеих наших матерей унесла одна и та же буря, одно и то же кораблекрушение, вот уже шесть лет назад. Наутро их тела, покалеченные и исковерканные, выбросило на берег. Я подменила мать в двенадцать лет. Агнес было тринадцать. Мы обе выросли с режущим ощущением на ладонях.

Чего я не рассказываю, просто не могу ему рассказать, – что ради этого я и живу. Даже шесть лет спустя, когда по деревне пролетает свист Брина – сигнал о кораблекрушении, – я словно оживаю. А в море, как только нащупаю ритм, когда оно обвивает меня и заключает в буйные объятия, я обретаю покой. Больше всего мне хочется просыпаться и чтобы кругом было море. Найти команду и корабль, куда бы меня взяли, и уйти под парусами в свинцовую бездну.

Только отцу я этого рассказать не могу. Эта мечта завела бы меня только глубже в пучину – и дальше от него, удерживающего меня, словно якорь, на острове. Его бы это сломало. Он бы никогда не понял.