Книга На краю неба, страница 77 – Оксана Сергеева

— Ты даже мертвого уговоришь.

— А все почему? Потому что расслабляться ты не умеешь. Работать умеешь, а расслабляться нет.

— Ну, как ты я точно не умею, — вздохнул Крапивин. — Не светит мне такое удовольствие с моей поджелудкой. Сегодня праздник, завтра скорая.

— Серьезно?

— Нет, шучу, блин. Конечно. Так что забыться хоть на время в алкогольном опьянении мне не удастся. Чуть больше нормы, и будет мне смеркалось.

— Черт вас раздери, этих аристократов, я начинаю за тебя переживать.

— А я начинаю тебе завидовать.

— Крошка мне не простит, если с тобой что-нибудь случится, — усмехнулся Гергердт, не понимая, что задел за живое. Не задел, а протоптался по свежей ране.

— Крошка будет только рада, если со мной что-нибудь случится, она об этом мечтает.

— Это ты зря. Поругались, что ли?

Крапивин красноречиво вздохнул, не подтверждая, но и не отрицая.

— Что не поделили? — поинтересовался Гергердт.

— Да вот… тоже спорили, куда на обед пойдем и не сошлись во мнениях.

— Ну, голодным ты все равно не остался. Так что давай, Буржуа, поднимай стекло, я с удовольствием поддержу твою акцию «Мир без подкаблучников».

Дни текли мутным невнятным потоком. Как хорошо, что кто-то придумал этот ритм жизни, в котором можно просто плыть по течению, зацепившись за первую попавшуюся корягу. Внутри до сих пор все кричало и бесновалось, но любая работа мысли по поводу последней встречи с Димой грозила потерей рассудка. Она не хотела об этом думать. Ни винить его, ни оправдывать себя, ни спорить с самой собой, признавая их общую никчемность.

— Что ты вся в черном? Траур, что ли, какой?

На вопрос матери Катерина подняла глаза и устало пожала плечами:

— Почему траур? Я люблю черный цвет, у меня в гардеробе очень много вещей черного цвета.

— Что-то я раньше не замечала.

— Мама, прекрати. Ты, по-моему, сейчас снова искусственно нагоняешь трагизма.

— Ничего не искусственно. Ты ни черта не ешь, ходишь вся в черном и все время молчишь. И вообще теперь у нас редко появляешься. Какой он искусственный? Тут уже пошел трагизм натуральный.

Катя отложила вилку. Мама в очередной раз решила превратить семейный ужин в час психологической помощи пострадавшим от любви. Это стало напрягать.

— Я редко на этой неделе у вас была, потому что мне некогда. У меня тоже могут быть всякие дела, нет? Хожу в черном, потому что мне нравится этот цвет, и у меня много черных вещей в гардеробе, — повторила напряженно. — Молчу. А что не имею права? Когда я ем, я глух и нем.

Мать изменилась в лице, и отец сурово глянул на Катерину Она, заметив его взгляд, поднялась со стула.

— Сядь, Катя, — строго сказал. — Сядь за стол!

Катя положила ладони на столешницу. Шаурину показалось, что дочь, послушавшись, усядется обратно. Но то был лишь демонстративный жест.

— Громче, Денис Алексеевич, громче. Чтобы стены задрожали.

— Не понимаю твоего спокойствия, — с упреком сказала Юлия мужу, когда Катя вышла из столовой.

— А что я должен сделать? — Денис сделался еще мрачнее.

— Поговорить с ней.

— О чем?

— Не знаю, — нервно взмахнула рукой, — о чем-нибудь. Видишь же, я не могу до нее достучаться.

— Может и не надо?

— Как это не надо? — возмутилась, отодвинув от себя тарелку. Аппетит пропал.

— Ты же знаешь ее. Отойдет, успокоится.

— А если не отойдет и не успокоится? Натворит что-нибудь? Я даже не представляю, что происходит у нее в голове. Тебе не страшно? А мне страшно, когда я не знаю, о чем думает мой ребенок.