Книга Его другая, страница 52 – Элла Савицкая

Опешиваю, не сразу поверив в то, что услышал.

— То есть, это Оля по твоему виновата в случившемся?

— А кто ж ещё? Мать ей говорила, что сама готовит, а той вечно не терпелось научиться. Нахрена? Есть дома еда — радуйся. Тебя обувают, одевают, кормят. На море летом возят. Сиди уроки учи или с друзьями гуляй, на кой черт в пятнадцать лет к плите тянуться? — орет этот неадекватный.

— Это нормально хотеть чему-то учиться!

— Нормально делать то, что говорят родители. — знакомые устои впервые в жизни наждачкой режут слух, — Я просил её посидеть с Алисой. У меня дело было важное, не требующее отлагательств. И если бы эта дура сделала как я просил, ничего бы не случилось!

Ярость берет верх, и я сам не замечаю, как сгребаю в кулаки грязную футболку Олиного папаши.

— Ещё раз ты назовешь её дурой, я за себя не отвечаю. — рычу ему в перекошенное от гнева лицо, — В жизни случается разное. А сила — это не просто прийти к успеху, сила — это подняться с колен и снова доказать, что ты что-то можешь. Вот и докажи. Себе в первую очередь, жене своей и детям, которые нуждаются в нормальном отце. А не в нытике, запивающем горе алкоголем. Иначе, однажды случится то, что ты себе никогда не сможешь простить!

Скривившись, он отталкивает меня, и быстро оправляет футболку.

— Пошел вон из моего дома! — цедит сквозь сжатые зубы.

— Так и сделаю. Но если еще раз Оле придется искать где переночевать только бы не видеть пьяные рожи твоих друзей, ты пожалеешь!

Обхожу его и быстро обувшись, ухожу. Внутри все лавой кипит.

Оля

— Осипова! — вздрагиваю, когда вдруг сверху раздается грозное ворчание, — Спать нужно дома, а на уроке слушать внимательно то, что объясняет учитель.

— Извините!

Кажется, я снова уснула. Поворачиваю голову к Мариам, когда Песоцкая возвращается к своему учительскому столу. Удивленный взгляд подруги задает мне немой вопрос, но я только плечами жму. Меня жутко клонит в сон и мне как-то зябко. Сказывается бессонная ночь, скорее всего.

Откидываюсь на стул, а Мариам зачем-то прикладывает мне ладонь ко лбу. От её прикосновения я ежусь, потому что кожа подруги ощущается буквально ледяной.

— Оль, у тебя температура!

Прикасаюсь ко лбу также как она, но ничего не ощущаю.

— Вроде нет.

— Оксана Максимовна, — зовёт Мариам Песоцкую, — Оля горячая вся, ей нужно к медсестре.

Сощурив недовольно нос, учитель жестом руки даёт мне зеленый свет на то, чтобы сходить к врачу, а я пользуюсь моментом. Может, никакой температуры и нет, но сегодня находиться на уроках как-то действительно тяжело.

Мари оказывается права. Градусник в медпункте показывает тридцать восемь и пять.

— Ох, что ж ты сидишь в таком состоянии на уроках? — взмахивает руками милая молодая медсестра Алена Игоревна, с заботой гладя мои волосы. Она у нас новенькая, ещё не успела очерстветь, как предыдущие, которым в принципе нет дела до плохого самочувствия учеников. — Я тебе сейчас выпишу освобождение. Покажешь учителю. Прямо сейчас пойдешь домой, не жди окончания урока. И кстати, вот, выпей! Это нурофен.

Делаю всё, как велит Алена Игоревна и уже через пятнадцать минут еду домой в автобусе. Таблетка начала действовать, чувствую, как буквально истекаю потом в теплой куртке, но слабость никуда не ушла. Прислонившись лбом к прохладному стеклу, прикрываю глаза. В памяти роем копошатся воспоминания прошедшей ночи. Интересно, как Давид отреагировал на моё отсутствие утром? Рассердился, что сама ушла, или обрадовался, что не пришлось помогать мне сбежать? Может, он вчера не услышал моего признания? Наверное, так было бы даже лучше. Стыд за произнесенные слова с опозданием жжет и так разгоряченные организм. С самого утра мне при мысли о своем позоре хочется сквозь землю провалиться, честное слово. Никто же за язык не тянул, зачем было вот это вот всё? Чтобы теперь чувствовать себя ещё более уязвимой в его компании?