Книга Его другая, страница 51 – Элла Савицкая

Достаю из пакета бутылку пива и ставлю её на стол. Глаза мужчины тут же загораются, но прежде чем взять её, он с подозрением косится на меня.

— Это что?

— Это протрезветь. Чтобы ты внимательно услышал что я хочу сказать.

— Во-первых, перестань мне тыкать. А во-вторых, кто ты к чертовой матери такой, что заявляешься ко мне домой и говоришь мне что делать?!

— Меня Давид зовут. Я брат Мариам, подруги Оли.

Сощурившись, он внимательно пристреливается ко мне взглядом.

— И что?

— А то, что вчера я имел возможность подвести Олю вечером домой.

— Ольку? Это она с тобой что ли шашни крутит? — брезгливо морщит рот и опускается на стул. Достав из кармана поношенных спортивных штанов зажигалку, открывает бутылку.

— Ничего она не крутит. Мы просто знакомые, — наблюдаю за тем, как он отпивает из бутылки и блаженно выдыхает.

Блядь, даже смотреть противно. И видно же, что лицо у него аристократическое. Широкие скулы, большие глаза, волевой подбородок. Мужик, наверное, когда-то был довольно неплох собой. Пальцы вон длинные какие, только покрыты красными пятнами, вероятно в тех местах, где кожу пересаживали.

— И что? От меня тебе что нужно? — ставит бутылку на стол и складывает на груди руки.

— Тебя как зовут? Прости, Оля не называла имени.

— Виктор Борисович.

— Мм, так вот, Виктор Борисович, ты вообще помнишь, что у тебя дочери семнадцать лет?

— Ну..

— А ты видел её?

— В смысле? — быкует он.

— В прямом. Высокая, красивая, стройная. Характер правда, не подарок, но внешность такая, что можно слюной подавиться.

Оперевшись на столешницу, он резко встает и ступает ко мне.

— Ты сейчас к чему клонишь? Хочешь её?

Придурок …

— Её хотят твои дружки. Один точно. Тот, с которым ты вчера тут бухал, зная, что дочь придет домой.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что говорю прямым текстом. Ты не видел, как он на неё смотрел, а я видел. В глазах голод, а изо рта слюни капают, как у бешеного пса. Так вот, пока ты тут захлебываешься в своем горе, таская к себе мужиков, твоя дочь боится прийти домой, потому что знает, что здесь её может ждать неизвестно что.

От одной мысли об этом меня снова крыть начинает.

Спесь с Борисовича уходит не сразу, но в голове явно что-то шевелится.

— Ты бред несешь. Он бы не стал.

— Он вчера её малышкой назвал.

— И что?

— А то, что никакая она ему нахрен не малышка! — рявкаю, стискивая кулаки. — Приди в себя, Виктор Борисович, и вспомни, что у тебя помимо Оли есть ещё одна дочь, которая растет видя тебя постоянно бухим. Что ты творишь с ними? Что они вспоминать будут, когда ты сдохнешь однажды, надравшись в хлам, или захлебнувшись собственной рвотой?

— Ты гонор убавь, — гаркает он, но я пришел сюда не за тем, чтобы что-то убавлять.

— Это ты давай убавляй свои страдания. Я в курсе того, что с тобой случилось. Да, это беда. Да, пережить тяжело. Но ты вон здоровый какой, возьмись за ум, работу можно найти другую, главное захотеть. Ты же топишь и себя и детей своих. А потом, если случится что-то, простишь себя, что по твоей вине произошло?

Тонкие губы Борисовича складываются в тонкую линию, и он выпрямляется.

— Что ты можешь знать? Ты не представляешь как это в один момент потерять всё! Клиентов, друзей, связи, возможность делать работу, которую любишь всей душой. Спасать других! Да я мог всю семью увезти заграницу, если бы Ольке тогда не вздумалось готовить.