Книга Выбор богов. Книга 1, страница 155 – Анна Сешт

— Откройте крышку, – прошелестел Минкерру, чуть шевельнув пальцами.

Кахэрка скрестила руки на груди, ожидая. Жрецы отодвинули крышку, и Хатепер чуть подался вперёд. Внутри лежала искусно запелёнатая мумия. Захоронение было, насколько он мог судить, произведено недавно. Маска, сработанная из нескольких слоёв проклеенного льна, со всем тщанием передавала черты умершего – черты, показавшиеся Хатеперу отчего-то смутно знакомыми.

— Мы могли бы снять покровы… если потребуется, – бесстрастно сообщила Кахэрка. – Восстановить характер полученных ран, причину смерти… Тело многое способно рассказать знающему бальзамировщику – даже тело, уже подготовленное для вечности.

Хатепер невольно задержал взгляд на этой женщине, которую, казалось, ничто не беспокоило. «Неудивительно, что в народе вас побаиваются», – подумал он с мрачной иронией.

— Что ты хотела нам показать, мудрая?

— Вот эту надпись, мой господин, – Кахэрка указала на грудь мумии.

Там, где у умершего находилось сердце, крепилась деревянная табличка, на которой были начертаны символы последних напутствий. Хатепер поднялся, приблизился, чтобы посмотреть… и едва справился с собой, чтобы скрыть сильнейшее волнение, охватившее его.

«Вечная жизнь Сенахту, сыну Бенат и Иуи...»

Когда-то он сам обучал царевича искусству письма, сам ставил его руку. И потому то, что написано этой рукой, он узнал бы даже во сне.

Не удержавшись, Хатепер коснулся таблички, очертил знаки кончиками пальцев, не веря возможному чуду, не веря себе самому.

— Хэфер… – беззвучно выдохнул он и вскинул голову. – Я доложу Владыке, но и без слов его могу подтвердить, кто писал напутствия.

— Повелишь снять табличку, господин мой? – так же бесстрастно осведомилась Кахэрка.

«Единственному другу и стражу…» Этот рэмеи защищал Хэфера в пустыне. Его тело не должно было уцелеть, ведь именно на него, на Сенахта, легли официальные обвинения в предательстве. Хатепер поднял в памяти приказ Секенэфа. Нэбвен нашёл общину в заброшенном храме и доложил о единственном рэмейском теле, которое они обнаружили. После Паваху был дан приказ свершить справедливость, согласно его разумению… но он, стало быть, не уничтожил останки брата по оружию, или же Перкау не позволил.

«Память о тебе да живёт вечно…»

— Не нужно. Владыка захочет увидеть всё… А этот рэмеи заслужил покой, как никто другой.

* * *

Безвременье

Псы бежали текучей волной вдоль берега бескрайней Реки, наполненной жизнью, памятью веков, глубинной Силой родной земли. Торжественное взлаивание звенело в колдовской тишине, которую обычно нарушал лишь плеск волн да шелест бумажного тростника. Серебро лунной ладьи щедро изливалось на заводи, украшало глянцевито блестевшие шкуры. Звёздный покров искрился отражениями в тёмных водах, в самоцветах пёсьих глаз.

Псица приостановилась, отстав от стаи, подошла к берегу. Манящая гладь казалась бесконечной, завораживала взор и разум. В глубине ей виделись текучие силуэты, отражения смутно знакомых городов, наслаивавшиеся друг на друга. Что было на другом берегу, она не могла разглядеть, как ни старалась, но очертания проступали для неё всё явственнее.

Псица склонилась ближе, чтобы испить воды, и увидела своё отражение – лицо женщины с берилловыми глазами, с волосами цвета священного электрума, заплетёнными вокруг рогов в сложную причёску.