Книга Моя императрица, страница 61 – Дейлор Смит, Николай Иванников

— Федор, — сказал я, нагнав на себя всю строгость, на какую только был способен, — у тебя твоя ряса монашеская сохранилась, или же ты ее пропил уже?

— Сохранилась, Алексей Федорович! — ответствовал Федька. — Как есть сохранилась… — Он торопливо перекрестился. — Как же я мог рясу-то свою пропить, до кощунства такого опуститься⁈

— Что — никому не нужна оказалась? — предположил я.

Федька понурил голову.

— Никому, — согласился он. — Старая, говорят, и воняет сильно.

— А постирать не пробовал?

— Да как-то руки все не доходили.

— Ясно. Ладно, натягивай свою вонючую рясу и топай за мной. Будем сегодня с тобой вершить дела государственные…

Спорить Федька не стал. Вытащил из-под лежанки протертый в нескольких местах мешок, достал из него скомканную рясу и быстренько в нее облачился. Там же нашел и скуфью — черную шапочку, похожую на горшок, какую часто носят монахи. Федька натянул ее на свою лохматую голову и сразу же стал вылитый монах, не отличишь.

— Ну как? — спросил он. — Гожусь я для дел государственных?

— Годишься, Федор, годишься. Пошли уже, некогда мне с тобой лясы точить!

— А может по чарке на дорогу?

— Обойдешься. Ты мне в человеческом обличье понадобишься, а не жабьем образе. Если бы мне жаба была нужна, я бы на болото пошел… Надеюсь, бегаешь ты хорошо?

Федор был очень удивлен такому вопросу.

— Не знаю, Алексей Федорович. Уж лет пять как бегать не доводилось. Я-то все больше жизнь сидячую веду, или же лежмя лежу, когда пьяный сильно. А вот чтобы специально бегать куда-то — такого и не припомню.

— Ничего, сейчас припомнишь. Потому как лошадь у меня одна, а сажать тебя рядом с собой я желания не имею. Правы были люди: воняет от твоей рясы, как от ведра помойного!

Федор шумно понюхал себя в разных местах и ответил с обидою:

— Ничего не воняет, а чистым ладаном пахнет! У нас по всему монастырю такой запах был… Где бы я ни был, именно так и пахнет.

— Да потому что это от тебя и воняло! — заверил я Федора, выходя из его квартирки. — Ладно уж, пошли… Ежели что, скажешь, что это так от иерея пованивает. Гороха намедни объелся, и теперь его и пучит нещадно.

— Грех это — на иерея напраслину возводить, — покачал головой Федька, следуя за мной к лестнице. — Тяжкий грех, Алешка… Нужно нам было все же по чарке выпить. Глядишь, и грешить проще было бы…

Впрочем, вскоре ему стало не до пустой болтовни. Я взобрался на Снежку, а Федька уцепился за подпругу, и под улюлюканье местной ребятни мы отправились к моему дому.

Бегун из Федьки оказался не очень. Прямо скажу, просто отвратительный. Я и лошадь-то почти не подгонял, а Федька вскорости уже запыхался весь, дышал хрипло и не падал замертво только потому, что запутался пальцами в подпруге. Можно было бы сказать, что он «взмок как лошадь», но Снежка моя при том была свежа и бодра, а Федька же выглядел, мягко говоря, не очень. Со стороны, должно быть, казалось, что я привязал к своем седлу покойника и таскаю его за собой по всему городу.

Пришлось остановиться и дать Федьке время перевести дух. Ему стало получше, но выглядел он все равно так, что в гроб краше кладут. Тогда пришлось уступить ему свое место в седле, а самому бежать рядом — слава богу, что большого труда для меня это не составило. Федька хотя и был всего-то лет на семь меня старше, но беспробудное пьянство уже изрядно подорвало в нем здоровье.