Книга На червленом поле, страница 72 – Мария Воробьи

Сезар замер: он думал лгать ей, все отрицать, но то, как твердо она говорила…

Лукреция, казалось, не заметила силы своих слов и снова продолжила:

— Отдай мне прядь твоих волос и прядь волос твоего цепного пса. Тогда я прощу тебя. Хуан и Джоффре уже отдали. К отцу я подойду завтра, выдерну длинный седой волос возле левого его уха: он меня так и манит. Отдай мне прядь. Волосы быстро отрастут, а я прощу тебя за то, что ты уже сделал, и, быть может, прощу один раз потом, когда тебе понадобится мое прощение.

И тут только в ее руках он увидел ножницы: портновские, уродливо огромные – удивительно было, как он умудрился не заметить их раньше.

Ему казалось, что она безумна, что она, бедная, сошла с ума от его деяний, но прощение даже сумасшедшей сестры было намного лучше непрощения, поэтому Сезар пальцем небрежно отделил прядь и вытянул ее вперед. Маленькие руки Лукреции поднялись к его лицу, раздался щелчок ножниц, и черная прядь упала на ее ладонь.

С тех пор она стала чаще появляться среди родных и сделалась как будто бы веселее, но никому, кроме верной служанки Пентелесии, не позволяла заходить в свои покои. На пирах и охотах она сидела со всеми, но мысли ее были далеко. Она иногда улыбалась – всем и никому. Она улыбалась чему-то, что еще только должно было случиться. Так улыбаются женщины, носящие ребенка, но время шло, живот Лукреции не рос, а улыбка все оставалась на лице.

Девять месяцев спустя в ее покоях раздался крик, а за ним еще один.

Это был крик радости – кричала сама Лукреция. Второй крик был криком прихода в мир – так кричал младенец.

Слуги взволновались, но выбежавшая на минуту из покоев Пентелесия только схватила выстиранные ткани и не ответила ни на какие вопросы.

Об этом послали гонца папе, и он, встревоженный, явился по тому ходу, который велел проложить в дом прямо из своего дворца. Вместе с ним явился и Сезар. Оба были мрачны и подозревали худшее.

Сезар колотил в дверь, уже думая, что ее придется выламывать, но Лукреция сама открыла ему. Ее домашнее платье было мятым, а на голове был намотан платок – так, что ни одной пряди не выбивалось. На ее лице сверкала улыбка – но не та, что светилась прежде. Нет, нынешняя улыбка колола и резала: это была улыбка не ожидаемого, но свершившегося.

Лукреция пригласила отца и брата к себе, провела их в покои и там, сияя от радости, показала им колыбель.

В колыбели лежал голый младенец, но он не был похож на обычного человеческого ребенка. Он словно состоял из тысяч тонких нитей разных цветов: золотого, красного, черного.

Радостная Лукреция протянула руки и вытащила его, взяла бережно и нежно.

Сказала:

— Смотрите, какой красивый у меня мальчик!

С молчаливым ужасом смотрели отец и брат, а она продолжила:

— Я соткала его не из плоти, а из волос. Людей из плоти слишком часто убивают другие люди из плоти, а этого никто не убьет. Больше всего в нем моих волос – с того покрывала, которым удушили Альфонсо. Но есть и другие волосы. Смотри, Сезар, вот твоя прядь – видишь?

Сезар сделал шаг назад, но видел, видел – свои черные кудри, сделавшиеся плотью ребенка.

Лукреция продолжила:

— Здесь есть и волосы Альфонсо, это его сын – его и мой. Никто не скажет, что я родила ребенка вне брака: это обыкновенный посмертный сын, который был не только рожден после смерти отца, но и зачат после его гибели. Это ли не значит – по-настоящему посмертный?