Книга На червленом поле, страница 44 – Мария Воробьи

— Они убили Перотто, чернокудрого камергера Перотто, веселого и беззаботного, как щегол, – лишь потому, что он любил меня и взгляд его стал задумчив, лишь потому что ночами он мне играл на лютне и целовал мои плечи.

— За это их ждет своя кара, – сказала мать. – Но если ты пойдешь в пучину своих страстей, то сгинешь, как сгинули мы, и твоя печальная тень будет вечно блуждать с нашими тенями. Минута мщенья стоит вечности, Лукреция.

Лукреция молчала. Она снова обвела их взглядом, и снова бросились ей в глаза их увечья.

Она опустила голову, а когда подняла – никого уже и не было.

Но с тех пор она раздумала разрывать могилу – и мстить раздумала.

Жестокую логику отца она поняла. Не сразу, но поняла. Стала ему верна, как прежде была верна.

Хуан прощения не просил и не думал, что неправ: он выполнил волю отца, неприятную ему лично. Ради семьи. К нему Лукреция скоро стала равнодушна, как была равнодушна прежде.

Джоффре не убивал – он стоял в карауле, – но терзался. Отводил глаза. Она его простила, и они снова стали добрыми друзьями, как были прежде.

Сезар искал ее прощенья, заглядывал ей в глаза, но его простить было тяжелее всех: она видела, что он ее любил, – зачем же он нанес такую рану?

С ним ничего уже не было как прежде.

Меж тем король Карл дошел до Неаполя и, несмотря на все сопротивление, все неодобрение других государей, взял его.

Неаполитанский король Альфонсо бежал в Сицилию, а в самом Неаполе установились французские штандарты, французский язык и французская мода.

Но вместе с французской армией в Италию пришло что-то еще.

Семеро врачей состояло при папе Александре: два испанца-католика и один испанец-раввин, два француза, один из которых монах-цистерцианец, один неаполитанец и один епископ из Венозы. Разное они говорили папе, а он слушал их внимательно и молча, потому что боялся, что если их будет меньше, то они сговорятся и отравят его.

Но все семь врачей в этот раз были согласны: эта стыдная болезнь была следствием невоздержанности и слишком жарких ночей.

В другой жизни от нее бы однажды пострадала Ванноцца, бывшая, против своей воли и на беду себе, в осажденном и павшем городе. Но хорошо, что вышло не так, хорошо, что она обратилась в лавр – это было очень разумное решение.

Болезнь распространилась на всех, подобная весеннему ветру, ее дарили маркитантки^[24], подавали в тавернах, торговали ей из-под полы.

Болезнь была срамная, от нее чернел уд, проваливался нос, покрывались стыдные места гнойными вонючими нарывами. Головокружительное очарование похоти заканчивалось теперь этим. Значило ли это остановку жарких ночей? Нет – и через год зудом была охвачена Италия: от болезни страдали и воины, и знать, и даже некоторые прелаты.

От нее береглись, и все же не слишком: для облегчения страданий полагалось сидеть в бочке оливкового масла. Как-то пятеро крестьян предоставили такие бочки заболевшим, а по окончании процедур масло сливать не стали, а попытались потом продать его в городе как свежее и чистое, за что были закованы на городской площади в колодки. Эти были первые, и наказание им было назначено не такое суровое, какое могло бы, – но последующих уже не щадили.