Книга На червленом поле, страница 43 – Мария Воробьи

Примчался к полуночи, тайным ходом прошел к Лукреции – служанка, Пентелесия, провела, а после села сторожить у дверей и уши воском заложила, чтобы не слышать.

Перотто было после такого – не жить.

Преходящим было любопытство Джоффре, скорой была ярость Сезара, но поступь отцовского гнева была тяжела, медлительна и неотвратима.

Выждали.

Закололи в ночи кинжалом.

Сбросили в холодные воды Тибра.

Невеликая птица была.

Грех, Сезар, грех.

— Это не грех, – сказал бы он, если бы его спросили. – Распутник, соблазнитель сестры. Это не грех. Грех еще впереди.

Лукреция металась по дому, рвала на себе волосы. Перечить отцу не смела, но братьев – почти возненавидела. Сезар все пытался подойти, как к раненому зверю, осторожно, медленно, показывая раскрытые руки, – но Лукреция рычала, от себя его гнала.

Потом немного успокоилась, стала плакать. Сидела за прялкой – плакала. Вышивала – плакала. Над книгами – плакала. Наряды примеряла – тут отчего-то пуще прежнего рыдала. Все было заполнено соленой водой. Уж и пройти по полу, не замочив наряда, стало сложно.

Вечером пришли гостьи.

Поскреблись в заоконье.

Лукреция побежала смотреть.

Стояли призрачные: мать, сестры. Лукреция на них смотрела, спросила дрогнувшим голосом:

— Теперь зачем пришли меня спасать? Теперь уже поздно.

Смотреть на гостий было неприятно и одновременно – радостно. Но Лукреция была на них обижена – что раньше не помогли.

Мать сказала:

— Мы сами не выбираем, когда нам к тебе приходить. Позови нас, чтобы мы могли пройти через оконное стекло.

— Проходите, – хрипло сказала Лукреция и посторонилась, наблюдая, как медленно и чинно просачиваются они сквозь окно и камень.

— Мы пришли к тебе, – сказала мать.

— Чтобы уберечь тебя, – сказала Джиролама.

— Чтобы предостеречь тебя, – сказала Изабелла.

Лукреция отвернулась от них и отошла на несколько шагов, словно не желая слушать, но их шелестящие слова разносились повсюду.

— Посмотри на нас, – сказала Ванноцца, – посмотри внимательно, что любовь сделала с нами.

Тут Лукреция обернулась: они стояли перед ней – красивые, очень красивые. Только мертвые.

— Из-за любви я превратилась в лавр, – сказала мать. – Из-за любви.

— Из-за любви меня удушили, – сказала Джиролама. – Из-за любви.

— Из-за любви я бросилась в морскую пучину и погибла в волнах, – сказала Изабелла. – Из-за любви.

Лукреция смотрела на них и видела: видела кору на лице матери, видела борозду на шее Джироламы, видела распухшее лицо Изабеллы. Ее собственная боль стала чуть легче, чем была.

— Ты думаешь о том, что хорошо было бы разрыть его могилу, отрубить его голову, спрятать ее в большой горшок и засыпать землей. Чтобы можно было обнимать его, чтобы можно было лить над ним слезы, – сказала мать.

— Ты думаешь о том, что хорошо бы засеять этот горшок базиликом. Трава росла бы щедро на его костях, на твоих слезах, – сказала Джиролама.

— Нет, – сказала Изабелла, наклонив голову вправо – так, как будто к чему-то прислушивалась. – Нет, она думает о том, чтобы посадить не базилик, а паслен, дулькамар, белену, белладонну, куст вороньего глаза – с которого она сорвет ягодки: три и одну. Три – для братьев, одну – для отца. Так, сестра?

Под их обвиняющими взглядами она поежилась и шепотом сказала: