Книга На червленом поле, страница 27 – Мария Воробьи

Золото Джованни велел отнести в подвал и запер на три двери и три замка. Ходили слухи, что двери эти были: медная, серебряная, золотая. И правда, кажется, железо дверей по краям стало понемногу окрашиваться в разные цвета. Но слух угас, его затмили другие, и двери так и остались железными – только немного странными по углам. Внук Джованни потом в минуту нужды эти углы срежет, и отнесет ювелиру, и даже что-то выручит за них.

Но сам властитель Пезаро сейчас сидел над золотом и, погружая в него руки, слушал мелодичный звон монет. Этот звук ему нравился, и Джованни знал, что это связано с Лукрецией, что папа римский очень любит свою единственную дочь.

Но и другой голос шептал ему – то был голос крови. Дядя Джованни, Людовико Сфорца, призвавший на свои войны французского короля, писал племяннику длинные письма, скреплял своей печатью: оттиском головы мавра и шелковицы. На податливый воск, пока был еще горяч, капал каплю своей крови. Все пальцы у него были исколоты. Кто-то ему сказал, что в разговорах с родней лучше всего добавлять своей крови – тогда родня будет сговорчивей. Так было или нет – никто не знал. Но в любом случае Людовико колдовства не чурался, а Джованни всегда ощущал, как у него сосет под ложечкой, когда видел печать дяди.

Голос крови спорил с голосом золота.

Джованни колебался – и даже похудел от этих переживаний. Все дивились: думали, что он сохнет от любви к молодой жене. Все думали так, кроме нее самой – и кроме Джулии Фарнезе. Та слишком хорошо знала все типы мужчин, которые проницательно выделила сама, и была даже несколько обижена, когда поняла, что по ее классификации их не так уж и много.

Но Джованни выбирал между двумя голосами. Голос золота был слаще, но кровь стучала в его ушах непрестанно, где бы он ни был и что бы он ни делал. И в итоге выбор был сделан.

Он поддержит своего родича, который вместе с королем Франции идет войной на Неаполь. Папа римский – союзник Неаполя – лишит его благосклонности, но пусть, пусть. Золотые реки уже текут в его, Джованни, подземелье. Их не так-то просто будет теперь отнять.

Тучи сгустились. Мгла шла из-за Альпийских гор.

Папа Александр велел вооружаться: чистить ружья, собирать полки – и то же самое велел делать Альфонсо Второй, король Неаполя.

Но время французов ускорилось, а время итальянцев замедлилось – и когда пыль, взметенная сапогами во Франции, перелетела горы и опала черным осадком на их некогда белоснежных вершинах, войска короля уже шли по Италии. (Об этой пыли можно сказать особо: она до сих там так и лежит – со временем она, конечно, стает, уйдет в реки, напоит собой землю, но это случится не скоро.)

Папа римский и его сыновья были мрачны и мало спали, а когда все-таки ложились, то делали это по очереди: боялись пропустить вести. Младший, Джоффре, тоже рвался помогать, но ему, двенадцатилетнему, особой веры не было. Его ставили в довесок то к Хуану, то к Сезару.

Александр не забывал о своей дочери: он написал ей и Джулии письмо, в котором советовал оставаться в Пезаро вместе с Джованни Сфорца, не ведая о предательстве зятя. Это было недальновидно с его стороны: сам он всегда шел на голос своей крови, но верил, что для других голос золота окажется сильнее.