Книга На червленом поле, страница 107 – Мария Воробьи

И она ответила, опуская руки:

— Я не могу вернуть тебе твою душу, ибо я ей не хозяйка. Если тебе нужна твоя душа – иди и возьми ее.

Они бросились друг другу в объятия и держали друг друга крепко, сведенными пальцами, словно тонущие. Потом расцепились, прошли, держась за руки, к огню, сели на кресла. Тут только Сезар увидел, что у нее глаза заплаканные. Спросил:

— О ком ты плакала?

О Джоффре? О Хуане? О нем самом, проклятом отцом? Нет, о нем она не могла плакать – никто не знает о том проклятии и о том кипящем яде, что поселился в его жилах.

— Об Альфонсо, – сказала Лукреция. Как ножом ему по глазам полоснула. – Мне писал один из офицеров, что его сопровождал. Он написал, что муж мой умер на чужой войне вдали от дома.

— Мне очень жаль, – сказал Сезар и не лукавил: ему было жаль свою прекрасную сестру, во второй раз ставшую вдовой. Ему жаль было зятя, ведь зять был для нее хорошим мужем.

— Я проклята, брат, – сказала она. Потом подняла цепкие, внимательные глаза на него и поправилась: – Мы оба прокляты.

— Ну что ты, мы вовсе не прокляты. – Он старательно улыбнулся, но она перебила его:

— Вы всю жизнь меня обманывали! Хватит лгать мне! Хватит!

Она вскочила, и вцепилась руками в волосы, и стала их рвать. Сезар бросился к ней, стараясь ее удержать, схватил ее за ладони, и она билась, билась, плача в его руках, как кандалах, потом обмякла. Сезар подтащил ее к камину, усадил на ковер перед очагом и начал медленно распутывать прическу, которая теперь, когда она пыталась ее порвать, была растрепанной и косой. Приговаривал:

— Вот так, сейчас будет лучше, будет лучше.

Пальцы его путались в волосах, как в паутине, делались неловкими. Лукреция шмыгнула носом, сказала почти обиженно:

— Садись рядом, я сама.

Она вышла ненадолго, а вернулась назад с гребнем, на котором были изображены трое: бык Апис, Осирис и Исида.

Лукреция сказала:

— Отец проклял нас. Проклял этими росписями в зале де Борха. Когда меня изобразил Исидой, а тебя – Осирисом. Ты знаешь миф? Она была его сестрой, она была женой, она его потеряла. Шила нитью, плакала над ним солеными слезами – более солеными, чем все воды моря.

Вытаскивала из прически шпильки и ленты, чесала гребнем.

— Я знаю миф, – хрипло сказал Сезар.

— Ты последний, кто остался у меня, – тихо сказала она. – Педро Луиджи забрала гора. Джиролама была удавлена пеньковой веревкой. Изабелла бросилась в пучину. Джоффре был раздавлен мраморными плитами. Хуан был пронзен кинжалом – целых тринадцать раз. Перотто, веселого, как щегол, вы с братьями закололи и утопили в водах Тибра. Альфонсо вы, вы удушили моими же волосами. Второй Альфонсо умер, потому что рядом с ним взорвалась бомбарда. А мальчик мой, Родриго, сплетенный из волос, – может, ты хочешь знать, что случилось с моим сыном? Однажды он просто расплелся, снова стал волосами, осел на пол. Я выгребла эти волосы из-под его одежды, поплакала над ними и сожгла в этом очаге, у которого мы с тобой сейчас сидим. Только ты остался у меня. Но ты умрешь, я знаю, я чувствую: с тобой что-то случится – и тогда я останусь совсем одна.

— Сейчас ты не одна, – медленно сказал Сезар.

Она медленно села рядом с ним, а потом, словно лишенная опоры, легла, положив голову ему на колени. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, не мигая и не отводя взгляда.